— Тогда я бы предпочла поменьше безопасности, — шепчет она. Я даже не уверен, обращается ли она ко мне или к самой себе, но я знаю, что она говорит серьезно, и это бьет меня под дых, словно кулаком.

А почему? Потому что я не хочу, чтобы она просто чувствовала себя со мной в безопасности. Я хочу, чтобы она хотела моего присутствия. Я знаю ее лучше, чем кто-либо другой, хоть она этого и не осознает. Лучше, чем она знает саму себя.

Я дошел до той точки, когда понимаю Бобби, желавшего оставить ее только себе, и сталкера, который не в силах отступиться, однажды вкусив ее. Хейли Сент-Патрик не осознает, как она влияет на мужчин, потому что потеряла чувство собственного достоинства еще в детстве, но я знаю людей — плохих людей, — которые пошли бы на убийство, лишь бы заполучить ее, если бы увидели то же, что вижу я.

Те тупые пацаны из «Парады» подсели бы на нее так же крепко, если бы зашли с ней до конца. Это было божественное вмешательство, что у них ничего не вышло. И не только потому, что девственность Хейли осталась нетронутой, а потому, что я бы убил их за то, что они погрузили свои члены в ее теплую, влажную киску. За то, что прикоснулись к моей маленькой сломленной кошечке, воспользовавшись ее ранами.

Я медленно подхожу к ней. Как наемник, я ступаю легко, по-кошачьи, но Хейли чует мое приближение, словно улавливая тепло моего тела; ее плечи так напряжены, что я вижу, как мышцы перекатываются под шелковой блузкой. Я кладу руки на спинку дивана прямо за ней, мои кончики пальцев замирают всего в дюйме от ее тела. Ее аромат лаванды проникает в мое естество, пробуждая воспоминания, которым лучше бы никогда не просыпаться.

— Допустим, я соглашусь ослабить хватку, — произношу я, и мой голос ничем не выдает клубок змей, терзающих грудь. — Что ты готова дать взамен?

Она замирает еще на мгновение.

— Это переговоры?

— Это попытка понять, могу ли я тебе доверять.

Она бросает на меня взгляд через плечо, но тут же отворачивается, не давая мне ни шанса понять, о чем она думает.

Проклятье.

Мне следовало подслушать, о чем она говорила с Белль несколько дней назад, чтобы знать причину этого внезапного рвения к свободе. Я хотел дать ей хоть какое-то чувство приватности здесь, где ей ничего не угрожает, а теперь я как рыба без воды, умираю от желания узнать ее мысли. Того, что говорит мне ее тело, уже недостаточно. Мне нужно больше. Я жажду большего.

Но если она снова начнет выходить в свет с Белль Фонтейн, она будет встречать самых разных людей. И не пройдет много времени, как мне придется смотреть, как она смеется с каким-то парнем, позволяет ему касаться себя, терпит тяжесть его руки на своей талии.

А что, если она снова столкнется с Рогатым? Или с Роуэном Шеффилдом? Это лишь вопрос времени, и я не знаю, смогу ли сдержаться, если эти ублюдки снова что-то попробуют с ней провернуть. Я могу перерезать горло Рогатому прямо там, на месте, предъявив на нее свои извращенные права перед всеми — что, без сомнения, дойдет до Ордена и вызовет катастрофу среди Клириков.

— И что же это повлечет за собой? — спрашивает она прерывистым голосом.

Мои пальцы замерли так близко к ее плечам, что я нахожусь в волоске от прикосновения. Желание сделать это, запустить пальцы в ее кудри и оттянуть голову назад, склонившись к самому уху, накатывает на меня волной, но мне удается лишь наклониться и приблизить лицо к ее щеке. Я вижу ее отражение в экране телевизора — ее взгляд застыл от ужаса. Мои ноздри трепещут, впитывая ее аромат: лаванда и едва уловимый запах страха, от которого мой член дергается. Интересно, сколько пыток потребуется, чтобы заставить этого ублюдка угомониться.

— Если у тебя будет социальная жизнь, то я стану ее частью, — говорю я.

Ее губы приоткрываются, грудь вздымается, когда она судорожно втягивает воздух. Мои слова напугали ее, и она это ненавидит. Мне действительно следовало бы прижать ее к этому дивану и заставить кончить от моего языка, даже если это будет против ее воли. Дать ей понять, что теперь я часть ее реальности и я никуда не уйду. Я прочел достаточно страниц ее дневника, чтобы точно знать, что ей нравится и как именно.

Что касается Бобби, теперь я знаю, почему он его прятал — там есть главы, где Хейли описывает их общение. Темные, зловещие, тяжелые главы, и все они, судя по всему, ведут к одной конкретной сцене, которую она так и не закончила рисовать. Что он с ней сделал, до сих пор неясно, но я выясню это, даже если мне придется вырвать правду из Бобби средневековыми пытками.

— Но какой тогда смысл в свободе, если ты будешь там постоянно, как вечная тень? — бросает она мне вызов.

Один угол моего рта приподнимается, и я знаю, что она видит это в отражении на экране.

— Либо так, либо никак, кошечка.