Белль замолкает. Каждая секунда отдается в груди тяжелым ударом гонга, потому что на волоске висит не только моя жизнь — ее тоже, даже если я никогда не смогу ей об этом сказать. Если сталкер исполнит свою угрозу и с ней что-нибудь случится, я не смогу с этим жить. Тогда меня не починит даже реинкарнация Фрейда.

— Если ты думаешь, — медленно произносит Белль, четко выделяя каждое слово, — что я помогу тебе подставиться прямо под удар, то ты, блядь, совсем с катушек съехала.

— Ты не понимаешь, у меня нет выбора, — я оглядываюсь на Приста, но его больше нет в вестибюле, как и двух охранников. Должно быть, ушел проверять системы безопасности — он делает это минимум дважды в день. Он скоро вернется, так что мне нужно высказаться быстро. — Послушай, мне нужно, чтобы ты мне доверилась, хорошо? Я точно знаю, что должна сделать, чтобы покончить с этим.

— Хейли, какого хера?

— Послушай, он обещал, что все прекратится, если я встречусь с ним в «Параде», и я не справлюсь без тебя. Кто знает, сколько времени уйдет у Приста, чтобы поймать его? Могут пострадать другие люди. Мне нужно напоминать тебе, что случилось с теми охранниками?

Можно было ожидать, что такая ожившая Белоснежка, как Белль, содрогнется от этих слов, но нет. На ее лице не дрогнул ни один мускул, потому что именно это значит быть дочерью Ордена. Она видела так много, что это закалило ее каким-то извращенным, сверхъестественным образом. Она ментально сильнее любого, кого я когда-либо встречала, хотя даже не проходила через те тренировки, которые приходится выносить сыновьям Ордена.

— При одном условии. Я пойду в «Параду» с тобой.

Я яростно качаю головой.

— Черта с два.

— Если ты думаешь, что я боюсь...

— Дело не в этом. Просто... Это привлечет слишком много внимания. Прист будет ждать, что я все время буду с тобой или где-то рядом. Мне нужно, чтобы ты удерживала его взгляд на себе.

Она снова бросает взгляд мне за спину, будто ожидая, что Прист появится в любую секунду, но я вижу, что она раздумывает.

— Ты ведь понимаешь, что он, возможно, уже в курсе?

— Не может быть. Сообщение самоуничтожилось.

— К черту сообщение, я говорю о твоих намерениях. Хейли, этот человек защищал самых могущественных людей мира — президентов, шейхов, гребаного Папу Римского. Ты не сможешь его одурачить. То, как ты выглядишь, как двигаешься, как ты, блядь, дышишь — все говорит ему о том, о чем ты думаешь. Он чует твои намерения. А учитывая то, как он на тебя смотрит? — она дергает подбородком в сторону вестибюля. Должно быть, он вернулся. — Он весь город дотла сожжет, чтобы найти тебя.

Я перевожу взгляд на вестибюль, и точно — он там, прислонился к стене, не сводя с меня глаз. Кровь отливает от лица.

Повернувшись к Белль, я беззвучно шепчу одними губами, пока пульс колотит в висках: «Помоги мне, пожалуйста. Мне нужно это сделать».

Я слежу за каждым мимолетным изменением в ее лице, пока она тяжело вздыхает и, наконец, кивает. Облегчение затапливает меня, и я бессильно опускаюсь на диван. Но это длится недолго. Едва вспыхнувший в конце тоннеля огонек надежды начинает гаснуть почти мгновенно.

С Пристом будет чертовски трудно справиться, а его доверие не дается легко. Трех недель может не хватить, чтобы заслужить достаточно свободы и незаметно улизнуть, особенно если правда, что он так хорошо меня читает.

До конца визита Белль я сижу к нему спиной, но кожей чувствую тяжесть его взгляда, от которого нервы натягиваются до предела. Тем более что, если верить Белль, он, возможно, уже в курсе, что я кончала, думая о нем.

Но, полагаю, решение простое — я больше никогда в жизни на него не посмотрю. Как только сталкер исчезнет, Прист тоже уйдет, и тогда, может быть, я смогу двигаться дальше, скрываясь и залечивая раны. Возможно, я даже найду способ окончательно сбежать от Бобби. Попрошу Белль о последней услуге: помочь мне исчезнуть навсегда. Наверное, это и стоило сделать с самого начала, если бы я не поддалась эгоистичному порыву причинить Бобби ответную боль, наказать его за то, что он со мной сделал. За каждое чувство стыда и никчемности, которое он впрыскивал в мою кровь каждым похотливым взглядом, каждым неуместным прикосновением, и за то, как он закрепил это, перегнув меня через стол и избивая по заднице кожаным ремнем, пока не кончил в штаны.

После того момента уже нельзя было отрицать, чего он хотел. Я выбрала единственный путь к отступлению, который видела, но мне следовало подумать о последствиях.

Странно, что я не сломалась под грузом вины за то, что случилось с теми охранниками. Может, дело в неустанной опеке Приста. В том, как он каждый божий день находит способ напомнить мне, что это не моя вина.

Но мне не стоит об этом раздумывать. Я только делаю себе хуже. Это затягивает в воронку мыслей о других женщинах, которых он защищал. О женщинах, которых он знал близко. Были ли они гораздо красивее, достойнее меня? Это напоминает мне о том, что даже в мире, где он не был бы недосягаемым священнослужителем, у меня была бы жесткая конкуренция.