— С мистером Торнгреном все будет в порядке, — говорит священник, жаждущий, чтобы все наше внимание было приковано только к нему.

— Вы ничего ему не сделаете? — шиплю я.

— Меньше, чем хотелось бы. Он еще не предпринял активных действий против Триумвирата. Чего нельзя сказать о Лоте Двадцать Семь.

— У него есть имя, — выплевываю я, делая шаг к нему. Я очень хочу причинить ему боль, хотя и не знаю как.

Священник ухмыляется, обнажая зубы, похожие на выветрившийся камень.

— Нет, не совсем. Видишь ли, он был двадцать седьмым рекрутом, присланным нам Орденом за те двести с лишним лет, что мы работали вместе, и в отсутствие настоящего имени мы так его и называли. Единственное, что у нас было — это фамилия его матери, Уорд. За первые несколько лет в монастыре другие мальчишки начали называть его Пристом, потому что он был таким тихим, что дети в итоге поверяли ему свои тайны по ночам. Шептались в общей спальне.

Я представляю себе эту комнату, заставленную рядами двухъярусных кроватей.

Его ухмылка извращается во что-то еще более уродливое.

— Позже, когда ему исполнилось пятнадцать, зрелые женщины полюбили делать то же самое в те немногие дни, когда туристам разрешалось посещать горное аббатство.

Я встаю перед Пристом, словно это может защитить его от больной похоти этого ублюдка.

— Так вот как ты стал одержим его членом? — Я не могу забыть, как он говорил об этом раньше.

Священнослужитель смотрит на Приста поверх моей головы и смеется.

— Разве не прелестно, что эта потаскуха возомнила, будто имеет право на моральное превосходство? — Он цокает языком, снова устремляя на меня взгляд, на этот раз полный отвращения. — Ты требуешь от меня ответов, как избалованная девчонка, но ты всего лишь похотливая девка, получившая слишком много власти над опасным мужчиной. Подумаешь, отчим немного тебя помял и кончил при этом в штаны. Ты далеко не первая и не последняя девушка, с которой такое случилось. Но большинство девушек не начинают создавать контент для взрослых в интернете и не получают удовольствия, когда богачи перебивают ставки друг друга, чтобы заполучить их. Должно быть, кровь Клайва Феррана и впрямь сильна, раз ты заставила этого идеально отточенного монстра влюбиться в тебя и попытаться спасти от такой жизни. Жаль, он не понял, что тебя нужно спасать от самой себя. И даже после того, как он купил тебе собственный бизнес, не меньше чем анимационную студию твоей мечты, ты все равно нашла предлог, чтобы снова пойти по рукам. Ах, нет, погодите, ты ведь спасала мать, а теперь его.

Он оглядывает меня с ног до головы, заставляя остро ощутить мой наряд танцовщицы живота, пылающую щеку и всю ту сперму, что едва не оказалась в моих дырках. Я ненавижу то, насколько правдиво звучат его слова и ту реальность, которую они выражают; кожа так и горит.

— Ты застал ее зажатой между тремя мужчинами, и это будет повторяться снова и снова, — говорит он Присту, подчеркивая каждое слово. — Можешь запирать ее сколько угодно, хоть в особняке, хоть в башне, она все равно рано или поздно в итоге кинется кого-нибудь спасать.

— Ты не понимаешь, Секстус, — говорит Прист, обхватывая меня руками сзади, все еще с пистолетом в руке. — Я держу Хейли взаперти не из-за того, что она может сделать. Я делаю это потому, что я эгоистичный ублюдок, который хочет ее только для себя. Там, в особняке, есть доказательства всего, на что я способен ради нее, подшитые в одну стопку. И я обещаю тебе: если ты не выпустишь нас отсюда прямо сейчас, я сделаю тебя вишенкой на вершине этой стопки. — Его голос становится все мрачнее с каждым словом. Волоски на моем затылке встают дыбом, словно сама смерть дышит мне в шею.

Но жуткий Отец посмеивается, будто получает от этого удовольствие.

— Я рискну, Клирик. Нет... — выпростав руку из широкого рукава, он выставляет палец с черным ногтем, словно изъеденным какой-то болезнью. — Я приму то, что грядет, потому что знаю: ты не оставишь это безнаказанным.

Значит, он не хочет смерти Приста?

— Так почему бы тебе не дать этой маленькой потаскухе то, что она заслуживает, — продолжает он, и в его голосе столько же похоти, сколько в глазах. Он жаждет этого. — Трахни ее тем самым пистолетом, из которого ты убивал ради нее.

Одна из девушек на заднем плане стонет, но ни Прист, ни я не сводим глаз со старшего клирика.

Когда Прист не шевелится, старик давит сильнее.

— Ты, должно быть, видел ее, когда вошел, прежде чем приставил нож к горлу Мариуса. Даже если ты ее не узнал, ты не мог этого пропустить. Она сидела верхом на парне, втираясь задницей в его член, пока другой терся о ее пизду. Им всем оставались считанные секунды до того, чтобы кончить, и она была совсем не против.

Напряжение нарастает, и видя, что Прист по-прежнему не делает ни шагу, Отец Кузницы повышает ставки, и свой запрос.