— Мы все монстры, дорогая сестра, — сладко парирует он. — Жизнь поимела нас всех. Если не веришь мне, посмотри, что ты заставила своего любовника сделать с теми кусками дерьма, когда жизнь поимела тебя саму достаточно сильно. — Он жестом указывает на мертвецов на полу.

— Он ведь так же сложил горой охранников у тебя дома пару месяцев назад, не так ли? — Он пожимает плечами. — Наши травмы, полагаю. Делают из нас жестоких ебаных ублюдков. Не знаю, началось ли это для меня с поджога, в котором погибла моя мать, или с той ночи, когда Клайв велел своим людям держать меня силой и вырезать все это на моем теле, просто чтобы инициировать меня в свою фракцию Ордена. — Он указывает на татуировки, покрывающие его торс. Понадобился бы более тщательный осмотр, но я знаю, что они набиты поверх карты шрамов.

— Значит, у тебя есть слезливая история, — сухо говорю я. — Добро пожаловать в клуб, она есть у каждого из нас. У Клириков, у Отцов, даже у твоих охранников. Это не дает тебе права калечить невинных людей.

— В самом деле, — говорит он. — Потому что это единственное, чего ты никогда не делал. Никогда — невинных людей. Но значит ли это, что ты не воплощение зла, Старший брат? Может быть, почтенный Отец здесь захочет рассказать нам побольше о той ночи, когда ты наблюдал за тем, как кучка мужчин трахает друг друга, а затем разрывает друг друга на части за какими-то помойками — и все это благодаря наркотикам, которые дал им ты. Или о том, как ты натравил тех собак, чтобы они растерзали раненого в яме. — Он кривит губы в притворной жалости. — Ой, погодите. Ты ведь сделал это, чтобы спасти невинных, конечно. Тех других мальчишек. Но с другой стороны, к концу испытания даже собаки шарахались от тебя. Они инстинктивно боялись тебя, маленького мальчика. Напомни мне, Отец, почему так вышло? Уж точно не потому, что они почуяли его добрую натуру, верно?

— Нет. Запах крови пробудил в Лоте Двадцать Семь те самые инстинкты, которые и привлекли внимание Ордена при его вербовке. Он бросился на раненого парня и начал поедать его вместе с собаками, пока тот был еще жив и кричал изо всех сил.

Я даже не смотрю на Хейли. Должно быть, она в ужасе, и это оправданно, но я не останавливаю его. Ей нужно знать правду. Всю. Потому что она — моя криптонитовая слабость. Я слишком слаб, чтобы просто уйти от нее, но я также не могу позволить ей больше любить фантазию. Ей нужно наконец увидеть монстра за маской.

— Пес зарычал на него, разинув пасть, чтобы откусить ему голову целиком, — продолжает Секстус. — Я до сих пор вижу слюну, капающую с его клыков. Некоторые собаки были бешеными, но мы не знали, какие именно. Нам было плевать. Ни один ребенок не заходил так далеко; целью было, чтобы они нашли хитроумные способы выжить, а не сражаться. Но пес не успел укусить Лота Двадцать Семь, потому что тот оседлал его и задушил до смерти, оскалив зубы, с решимостью из чистого железа.

Уголок моего рта дергается. В голосе этого подонка нет восхищения. Он на такое не способен. Но похоть никогда не покидала его. Он использовал ее против меня годами в монастыре, и я чертовски уверен, что его уродливый член стоит по стойке «смирно» под этой широкой рясой, пока он все это пересказывает.

— Вот вам и ответ, — с удовлетворением говорит Мариус, обращаясь к Хейли. — Полагаю, во всех нас, отпрысках Клайва, заложена определенная тьма, которая только и ждала момента, чтобы пробудиться. Чтобы ее отполировали, заточили и использовали как грозное оружие.

Хейли выглядит так, будто ее сейчас вырвет; она обхватила себя руками. Мне хочется коснуться ее, притянуть к себе, но что, если я теперь вызываю у нее отвращение? Все, что я сделал, то, чем я являюсь, — как только она это осознает, она больше не захочет иметь со мной ничего общего.

С другой стороны, я не могу не задаваться вопросом — что, если бы она была моей сестрой? Было бы этого достаточно, чтобы я держался от нее подальше? Или же, раз инцест уже совершен, я бы просто пошел до конца, и пусть весь мир идет к черту? В одном я уверен точно — это та самая ситуация, в которой я бы немедленно отступил, если бы она меня попросила. Я бы даже не пытался напомнить ей о той безумной страсти, что когда-то была между нами. Или о том густом чувстве, что наполняет мою грудь, занимая место черной дыры, царившей там прежде.

— Разве это не прекрасно, сестренка? — продолжает Мариус. — Мы четверо связаны друг с другом вот так. Ты и я — биологические дети Клайва, которых он сжег бы заживо в колыбели, если бы узнал о них. Келли — девушка, которую он считал своей дочерью, но которая на самом деле от чистильщика бассейнов — о чем я рассказал ему всего пару недель назад. Я также сказал ему, что позволяю пускать ее по кругу как кусок мусора, коим она и является; это мучает его, потому что он привязался к ней. Он любит ее. Полагаю, все было бы иначе, будь она мальчиком. И, наконец, Прист. — Он указывает на меня. Пауза. Позволяет вопросительному знаку тяжело повиснуть в воздухе. — Наш дорогой брат от другого отца.

— От другого отца? — повторяет Хейли, пытаясь осознать услышанное.