— Смотрели.

— Смотрели, — повторяет она, замирая лишь на мгновение, прежде чем снова начать борьбу, пытаясь вырваться. Я держу ее крепче. — Ах ты подонок, сын чертовой... — она осекается, не успев назвать мою мать сукой, хотя та ею и была.

— Хватит дергаться, — холодно говорю я, хотя внутри я — чертова печь. — Тебе это не поможет. — Затем тише, и угроза вибрирует в моей груди: — Тебе от меня не сбежать.

Я чувствую, как тьма застилает мои глаза, мои руки блуждают по ее телу, удерживая ее в плену. Голод растет, отчаянная потребность заявить на нее права и напомнить ей, кому именно она принадлежит.

— Отпусти меня, черт тебя подери, — вскрикивает она, борясь с захватом моих рук, пока я прижимаю ее вплотную к себе. Она в ярости, но на самом деле ей должно быть страшно. Монстр срывается с поводка, в животе урчит от пустого, грызущего голода. Мой член каменный, и это, сука, больно.

Она толкает меня изо всех сил, показывая, как отчаянно хочет оказаться подальше. Я опускаю руки, но не потому, что отпускаю ее. Черта с два.

— Больше никогда не смей распускать руки, Прист Уорд. — Ее глаза яростно впиваются в мои. — Я была идиоткой, раз верила, что я единственная женщина, которую ты хочешь. Ты, блядь, поимел меня, и Келли, и бог знает сколько баб до нас. — С каждым словом она делает еще шаг назад. — Ты гнусный мудак, и тебе это нравится. Ты как дома в собственной больной башке. Ты, сука, купаешься в своих травмах, а я, как последняя тупая идиотка, надеялась, что смогу спасти гребаное чудовище.

Она замолкает, смотрит мне через плечо и горько смеется. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять: Келли вышла из хозяйской спальни позади меня.

— Больше никогда, Прист, — клянется она, и в ее голосе сквозит предательство. — Я больше никогда не куплюсь на твои игры.

Она разворачивается на каблуках и уходит, но на этот раз я следую за ней по пятам. Я иду следом, и мне плевать на Келли, смотрящую нам в спины, и на персонал, который замирает, пытаясь осмыслить эту сцену.

Мне плевать. Пусть весь мир катится к черту.

Я сокращаю дистанцию в считанные секунды, но пока не хватаю ее. Она чувствует меня сзади, как тень, от которой не сбежать, и просто прибавляет шагу, пытаясь увеличить расстояние между нами. Я сокращаю его каждый раз, даже когда она хватается за перила, чтобы использовать их как рычаг, увернуться и броситься вниз по лестнице. Она несется по ступеням мимо лифта-клетки, пока не достигает первого этажа, вот только отсюда бежать некуда.

Она останавливается и оглядывается: охрана у дверей, патрулирующие Клирики, персонал, снующий по огромным залам от приемной до библиотеки и столовой.

— Твою мать, — процеживает она сквозь зубы, чувствуя меня за спиной и ища выход.

— Можешь проклинать сколько угодно, — говорю я близко, слишком близко. Ближе, чем она ожидала, потому что ее спина деревенеет. — Это тебя не спасет, — добавляю я тихим голосом, который, я знаю, пугает ее больше крика.

— Ты не посмеешь этого сделать. — Я слышу это в ее голосе: она точно знает, что ее ждет.

— Я лишь возьму то, что и так мое. — Я спускаюсь на ступеньку ниже, теперь так близко, что мои бедра касаются ее ягодиц, но я все еще не тянусь к ней. Я просто жду.

Она тоже ждет. Персонал пробегает мимо, а Клирики повинуются моей безмолвной команде: они очищают пространство, уводя за собой охрану. Через несколько секунд мы остаемся одни, в огромных залах воцаряется тишина. Хейли дышит чаще, все еще стоя ко мне спиной, ее пальцы побелели, вцепившись в деревянные перила.

— Тебе от меня не сбежать, Хейли, — подначиваю я с порочной усмешкой, наблюдая за ней как ястреб и вдыхая ее запах. Он все так же дурманит, как и все в ней, ударяя прямо в член. — Скрыться негде.

Теперь она дрожит, но не думаю, что это от страха или бессилия из-за того, что не может вырваться.

— Жаль, что я не могу тебя ненавидеть, — шепчет она. — За то, что ты лживый ублюдок, убийца, интриган, психопат, который кайфует в этой кровавой бане, за... — она разражается рыданиями, громкими, тяжелыми, будто плотину прорвало.

— Я виновен во всем этом, но я никогда тебе не лгал, — говорю я, не прикасаясь к ней, хотя меня ломает от желания притянуть ее к себе, пока она содрогается от плача.

— Нет, ты просто предпочел не говорить правду, — выплевывает она.

— Это не одно и то же.

— Еще как одно и то же! И знаешь, что хуже всего? — Она медленно оборачивается, словно пытаясь сохранить контроль, когда наши глаза встречаются. В ее взгляде мерцает обида, а слезы катятся по лицу, задерживаясь на подбородке.

Мне, сука, хочется высечь самого себя за то, что я сделал ей больно. Ее ногти впиваются в лакированное дерево, и я гадаю, не мечтает ли она, чтобы это было мое лицо.