Похоти я от нее ожидал. Очарования — да, неспособности перестать хотеть меня, хотя видит бог, она пыталась. Но любовь?

Это меняет, черт возьми, все.

Все это время, пока я держал дистанцию, я не только наказывал ее. Я пытался привыкнуть к разлуке и, возможно, когда-нибудь — к ее безразличию. Я готовился оставить ее, как только моя миссия будет выполнена. Какая-то часть меня хотела, чтобы она меня ненавидела, но теперь я понимаю, что лгал самому себе.

Она утверждала, что ненавидит меня за убийство тех охранников, и я верил ей. Даже если они не были невинными мужьями и отцами, какими она их считала, и имели на нее гнусные планы, я действительно убил их с особой жестокостью.

Потому что я убийца.

Серийный убийца.

Тот, кто был вскормлен в аду горгульями и самыми злыми душами в истории, как любил говорить отец Секст.

Но втайне, извращенно, я находил утешение в знании того, что она все еще хочет меня. Она держалась стойко, но глубокой ночью жаждала меня. Я знал это, потому что был там, прятался в тенях, когда она запускала руку в свои трусики, выгибаясь в оргазме и шепотом выкрикивая мое имя. Я сжимал свой член в темноте, двигаясь в такт ее наслаждению. Было легче сопротивляться ей, когда я знал, что она тоскует по мне. Теперь же, видя, как любовь вытекает из нее, уступая место чистой ненависти, я понимаю, что не готов ее потерять.

Снаружи я остаюсь холодным как лед. Внутри мой мозг ведет расчеты с головокружительной скоростью. К тому моменту, когда она вырывает запястья из моей хватки, я уже принял решение.

— Я помогу тебе выяснить, зачем тебя прислали защищать меня, — заявляет она с непреклонностью, которой я не позволю продлиться. — Я помогу тебе найти того, кто стрелял по окнам «Студиос», и остановить пожар внутри Ордена, пока он не разошелся. Но на этом все, мы закончили. — Она усмехается. — О чем я вообще говорю, конечно, мы закончили. Между нами все кончено с той ночи, когда я пошла на встречу с Бобби в «Параду», а ты почти смотрел, как я отсасываю ему.

Воспоминание вонзает нож мне в нутро. Моя щека дергается. Хейли обычно замечает эти мелкие красноречивые знаки, но сейчас она ослеплена яростью и болью, или, может, ей просто уже плевать.

Отчаяние разливается в яме моего желудка, и мне стоит огромных усилий не схватить ее. Мой самоконтроль висит на гребаном волоске.

Я смотрю, как она уходит, ее шаги резки и полны решимости, кулаки сжаты по бокам.

Сделав несколько шагов, она резко разворачивается.

— Я надеялась, Прист! Я надеялась, что если то, что между нами было, ушло навсегда, если мы ранили друг друга так, что уже не исправить, то, может, мы сможем хотя бы удержать призрак нас самих. Даже Бог не осудил бы нас за это. В конце концов, разве Бог не дает убийцам и шлюхам шанс на искупление? — Она разводит руками, а затем в поражении хлопает ладонями по бедрам. — Я была в бреду, но я начинаю видеть этот гребаный свет.

Клирики и персонал спешат мимо, и все делают вид, будто ничего не видят. Хейли отворачивается, но лишь для того, чтобы крутануться еще раз, тыча в меня пальцем.

— Помяни мои слова, Прист, однажды я буду свободна от тебя! Даже если я никогда больше не покину этот особняк, даже если ты запрешь меня в подвале и посадишь на цепь, в своих мыслях я буду свободна. — Она вскидывает подбородок в безрассудном вызове. На ее лице написаны боль и ярость, и это выворачивает меня наизнанку. — Я буду ласкать себя и фантазировать о ком-то другом, — она проворачивает лезвие. — О какой-нибудь чертовой знаменитости. — Затем она оглядывается по сторонам в поисках чего-то, что нанесет еще больший урон. — Или, может быть, даже о ком-то из твоих собственных Клириков.

Этого достаточно. Я настигаю ее так быстро, что она не успевает сообразить, что произошло, когда я притягиваю ее к себе и хватаю за волосы. Я удерживаю ее на месте, заставляя задрать лицо ко мне.

В ее глазах столько боли, что она кажется безумной, и я впитываю это все, желая, чтобы я мог чувствовать это вместо нее. Мой член неуправляемо раздувается.

— Кто тебе сказал? — ровно требую я. — Назови мне имя, или я начну пытать людей, чтобы выяснить это. — Ей следовало бы знать, что сейчас не стоит мне перечить.

Ее глаза блестят от слез.

— Какая разница? Это правда, не так ли? Или ты отрицаешь?

— Зависит от того, в чем меня обвиняют.

— В участии в гребаной групповухе с Келли!

— Я не участвовал.

— Ты был в той комнате с ней, — выдавливает она, пытаясь оттолкнуть меня. Я не сдвигаюсь ни на дюйм, мои руки — клетка вокруг нее.

— Я. Ее. Не. Трахал, — процеживаю я. — И тебе стоит перестать пытаться оттолкнуть меня, ради нас обоих, — предупреждаю я ее. Я вижу, что она решила разорвать нашу связь, и это приводит меня в гребаное бешенство.

— Ты был в бывшей спальне Бобби с ней, Прист, ты и куча других мужчин. Что вы там делали? — требует она, при этом вздрагивая, словно боится ответа.