— Наши души свободны, старый бог, обрати нас к свету, — прошептала я. Горло стиснуло, меня захлестнула волна чувств, для которых не существовало слов.

Мама всегда казалась мне именно такой. Божественной. Она верила во всё — и в меня — настолько сильно, что спорить с её безграничной верой было почти святотатством.

Долгие минуты мы обнимались втроём, и с каждым мучительным ударом сердца я желала, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось. Зажмурившись, старалась не замечать, насколько хрупким и истощённым стало мамино тело под моими руками.

 

Плечо пронзила острая боль. Я попыталась скрыть гримасу, но было поздно.

— Пожалуйста, Зора, поезжай за помощью. Пиши мне. — В маминой улыбке таилась печаль; губы дрожали, пока она старалась держаться ради нас обеих. — И пожалуйста, помни. — Она приложила ладонь к сердцу, и я поняла без слов.

— Я люблю тебя, — прошептала я; язык онемел под тяжестью всего, что хотелось, но нельзя было сказать. — Скоро я вернусь домой. Не забывай натирать мой сноуборд.

Мама закатила глаза, а я рассмеялась. — Ох уж эта твоя смертельная ловушка. — Мы обнялись ещё крепче. — Я так сильно тебя люблю. — Она поцеловала меня в лоб. — Старый бог, пожалуйста, защити мою удачливую девочку.

Никто меня не спасёт.

Не от этого.

Я чувствовала себя умирающей: грудная клетка набита землёй, сквозь разлагающуюся плоть прорастают сорняки. Глубоко вдохнув, заставила себя вырваться из маминых объятий. Она пахла добротой и надеждой на лучшее будущее, но виски у неё запали, а рот казался слишком большим для худого черепа. Я подавила тошноту.

Север по-прежнему голодал, а мама улыбалась мне так, словно верила, что я всех спасу.

Я могу выполнить Задание.

— Пожалуйста, запомни, — сказала она. — Тебе не нужно всегда быть идеальной. Нужно просто оставаться хорошим человеком.

Я выполню Задание — ради неё.

Я отрывисто кивнула, делая вид, будто сердце не вырвали из груди и оно не бьётся на булыжниках у её ног.

Прошу, старый бог, позволь мне выполнить Задание.

Рядом снова бесшумно появился Тарантул. Если мамина душа была чистым светом, то его — зияющей тьмой между звёздами.

Наклонившись, он подхватил меня под колени. Сквайр ухнул и, хлопая крыльями, удержался у меня на голове. Я закрыла глаза и вся напряглась, оказавшись в воздухе. А, это не нападение.

 

Он бережно прижимал меня к груди. Ещё тревожнее. Тарантул развернулся и понёс меня прочь.

— Только попробуй её обидеть! — крикнула мама с улицы; её лицо исказилось от тревоги.

Я помахала ей, стараясь не излучать «мне сейчас до смерти страшно», хотя именно это со мной и происходило. Не в силах смотреть, как она переживает, я поспешно добавила: — Он безобидный, когда узнаешь его поближе.

Тарантул поперхнулся.

— Практически ручной, — добавила я, лишь бы его позлить.

Он сбился с шага — значит, получилось.

Мама склонила голову набок и смотрела на нас, словно пыталась разгадать головоломку.

— Поставь меня. Я сама могу идти. — Я заёрзала. — Из-за тебя я выгляжу слабой перед мамой, — раздражённо прошипела я.

— Какая трагедия, напарница. — Напрягшиеся руки казались стальными, хотя прижимал он меня к себе осторожно.

— Ой, заткнись. Я тебе не напарница и вообще никто, — яростно прошептала я. — Улыбнись и притворись добрым. Не хочу, чтобы она волновалась.

Он обернулся к маме и склонил голову, изображая формальный поклон. — Обещаю, ваша дочь будет со мной в безопасности, — веско произнёс он.

Погодите, что?

Мама приподняла бровь; с каждой секундой происходящее занимало её всё больше.

Он отвернулся и продолжил путь.

— Мне не нужна твоя защита, — сказала я. — Теперь она решит, что я беспомощная и без мужчины мне не спастись. — При мысли об этой нелепости я картинно изобразила рвотный позыв.

Закатив глаза, он многозначительно посмотрел на кинжал в моём плече. — Прекрати со мной бороться, сикзал.

— Скажи, что это значит.

— Ни за что.

— Невежа, — пробормотала я.

— Паучий мужик очень грубый, — прощебетал Сквайр (полезно).

 

Тарантул стиснул челюсти, но объяснять ничего не стал. Тишина сводила с ума, а мне нужно было отвлечься от горя из-за разлуки с мамой. Мы уходили от неё, хотя единственное, чего я желала, — бежать обратно.

— Предатель своей семьи, — выплюнула я, вытирая глаза и пытаясь вызвать у него хоть какую-то реакцию.

— Сначала ты осуждаешь меня за верность Империи Драконис. Потом поносишь за то, что я защищаю тебя от неё. Так что же, Равенал? — Он хмурился, без малейших усилий неся меня через Коммуну и ожидая ответа.

— И то и другое, — не задумываясь ответила я. — Ненавижу тебя за оба поступка. Человек либо верен чему-то, либо в нём вообще ничего нет. Ни характера. Одно малодушие.

Он зло скривил губы. — А чему верна ты?