— Например, о том, что у тебя комплекс спасателя. Что, в общем-то, логично, иначе с чего бы кому-то добровольно тащиться в ад.

Он судорожно и тяжело выдыхает.

— У меня нет никакого комплекса спасателя. Я просто защищаю тех, кто мне дорог, и не могу сидеть сложа руки, если в моих силах хоть что-то сделать.

— Мы еще поговорили о твоем брате.

Его рот захлопывается так быстро, что я слышу, как щелкают зубы.

— Мой брат, — повторяет он эхом. Будь руль чьей-то шеей, он бы уже сломал ее в побелевшей от напряжения хватке. — А что насчет моего брата?

— Что он тебя предал. И что мой кинжал — его.

Что-то во мне надламывается, события прошлой ночи — и всей последней недели — выплескиваются наружу, когда я сбрасываю маску безразличия и поворачиваюсь к нему.

— Я устала быть в неведении и ходить вокруг да около того, о чем мы умалчиваем. Мне тошно от того, что я не знаю, кому и чему верить в твоем исполнении. Нам нужно доверять друг другу, если мы собираемся спасти Кристал и остальных. Если Белир хотя бы наполовину так же умен, как был у меня в квартире, нам придется быть вдвойне хитрее. Мы не справимся, если оба будем прятать карты в рукаве. Покажи мне свои, и я покажу свои.

Признаюсь, концовочка вышла не самой зрелой. Он смотрит вперед. Секунды тянутся, тишина натягивается туго, как резина на грани разрыва.

— Мой брат. — Голос Люка звучит хрипло, словно он выскребает каждое слово со дна могилы. В нем слышится боль, погребенная под слоем презрения. И я ненавижу то, что причиняю ему боль. Ненавижу то, что мне не плевать.

Я смягчаю тон.

— Я знаю, мы говорили, что нам необязательно узнавать друг друга ближе дежурных любезностей, но…

— Я хочу узнать тебя, — перебивает Люк, на долю секунды встречаясь со мной искренним взглядом. — О серьезных вещах — например, кем ты хотела стать, бросив медицинский, но и о мелочах тоже. Твоя любимая еда и цветок. Любишь ли ты дождь или терпеть его не можешь. Я хочу, чтобы ты узнала и меня. Просто… всё это разом.

В животе порхают бабочки. Алло, вы там что, мутировали? Я вообще-то пытаюсь держать оборону.

Но его слова обнажают правду: я хочу того же самого. Я указываю на плотный поток машин вокруг.

— Похоже, у нас полно времени.

Хотя его глаза устремлены на бамперы впереди, кажется, что мыслями он совсем в другом месте.

— Когда мы росли здесь, нас было трое: мама, брат и я. Мой брат был моим единственным другом и единственным, кто мне был нужен. Мы были двумя половинками единого целого.

Он говорит об этом просто, но за этой простотой кроется такая реальность, от которой в груди начинает ныть. Это тоска по брату, по тому, с кем можно расти, смеяться и разгребать дерьмо. Одиночество единственного ребенка никогда не било по мне так сильно, как после смерти родителей, когда некому было разделить груз забот. Всё свалилось на меня одну.

Я не справилась. Убегала от этого так яростно, что в итоге оказалась в аду.

— Когда всё изменилось? — мягко подталкиваю я его, стараясь не погружаться в собственную внутреннюю воронку.

В его темных глазах отражается раскаяние.

— Я не соврал насчет сделки с дьяволом. Я действительно ее заключил. Но не ради того, чтобы уйти в верхний мир. Я хотел защитить семью. Мне казалось, это лучший выход — единственный способ изменить нашу жизнь, но… мой брат пришел в ярость из-за того, что я сделал это за его спиной.

В памяти всплывают слова Татианны. У Люка всегда есть скрытый мотив.

— Тогда-то всё и началось. После этого стало только хуже.

— Похоже, ты просто пытался поступить правильно, — предполагаю я.

Он коротко фыркает, а поток машин наконец начинает двигаться чуть быстрее, позволяя нам продвинуться вперед.

— Я пытался выжить.

— Понимаю. — Я сглатываю, вспоминая собственные нетривиальные способы выживания.

— Да? — Теперь настала его очередь мягко подталкивать меня. — Дорога двусторонняя. Можешь раскрыть свои карты. Тот повторяющийся кошмар… ты говорила, что он из той ночи с автокатастрофой, верно?

Я киваю, сосредоточившись на собственных руках и кольце на пальце.

— В ту ночь в аварии я убила своих родителей.

Он хмурится.

— Сделай акцент на слове «авария».

— Наверное. Но я прокручивала это в голове миллион раз. Я выпила всего один бокал шампанского, но вдруг была пьяна и не осознавала этого? Отец хотел сам сесть за руль, но я уговорила его разрешить мне. Я знала, что нельзя вилять на дороге из-за животных, но внезапно появился олень, я запаниковала, крутанула руль — а там деревья… — Я осекаюсь, судорожно втягивая воздух. — Мы врезались деревом со стороны отца. Мама вылетела через лобовое стекло. Оба погибли на месте. И при этом у меня — лишь сотрясение и пара царапин. Разве это справедливо?

— Нет, — тихо отвечает он. — Справедливость вообще редко встречается. Но это не значит, что ты заслужила вечно ненавидеть себя за решение, принятое за доли секунды.