Я качаю головой, и мой грязный маленький секрет подступает к горлу обжигающей кислотой.

— Ты не понимаешь. Дело не только в этом. Конечно, та ночь стала началом. Но потом было всё остальное. После смерти родителей меня даже никто не обвинял. Друзья поддерживали, мы с женихом помирились, и он помог организовать похороны, а начальник разрешил взять столько отгулов, сколько нужно. Все были добры, милы и рядом. Но я ненавидела это. Я этого не заслуживала.

Слезы обжигают горло.

— Поэтому я сорвалась. Разорвала помолвку, потому что не могла вынести его разочарования во мне, когда я бросила учебу. Наговорила ему ужасных вещей, чтобы он просто оставил меня в покое, но он всё равно продолжал проверять, как я. Друзья пытались звонить, а я убедила себя, что они меня ненавидят. Мне достался дом родителей, но меня тошнило от одной мысли о том, чтобы спать там, зная, что они никогда не вернутся. И я просто… ушла.

Я смеюсь сквозь слезы, текущие по лицу.

— Я сбежала, ни с кем не попрощавшись, заблокировала всех, удалила соцсети и показала Южной Флориде огромный средний палец, когда помчалась на север. Я пыталась добраться до Нью-Йорка.

— Потому что этот город напоминает тебе маму, — вспоминает Люк.

И конечно же, он помнит.

— Да. И похоже, именно туда отправляются заблудшие души, — замолкаю я и невесело усмехаюсь. — И проклятые, судя по всему. Я думала, это меня исцелит. Но… я не смогла. Ты же видел прошлой ночью, что со мной творится за рулем, особенно в темноте. Я ничего не вижу, задыхаюсь, не могу перестать дрожать. Моя машина пострадала в Таррентауне, потому что я с испугу вывернула прямо на бордюр, и ремонт обошелся в копеечку. К тому моменту, как она была готова, у меня просто сдали нервы. Так что я никуда не уехала.

Сообразив, как уныло прозвучал этот сеанс психотерапии, я добавляю с напускной бодростью: — Плюс в том, что вся эта история с мертвыми родителями работает как фокус-покус — мне сделали скидку в автосервисе, выбили квартиру и устроили на работу.

Люк не разделяет моего юмора. Или, может, просто не знает, что такое «фокус-покус».

— Ты говорила, что вам пришлось помириться с женихом. — Из всего сказанного зацепиться он решил именно за это. — Что там произошло?

Я готовлюсь, прекрасно понимая, как неблагодарно это прозвучит. По словам моего бывшего, во всяком случае.

— Мы обручились прямо перед Рождеством. Кольцо было серебряным. Знаю, звучит безумно, но…

— Ты носишь только золото, — заканчивает за меня Люк.

Я уставлюсь на него.

— Что? — Он кивает на аметист, сверкающий у меня на пальце. — Кольцо, которое ты не снимаешь, — золотое. Я вижу тебя почти каждый день последний месяц. И ты ни разу не надевала серебро.

Кристал обожала подкалывать меня тем, что ловила его на взглядах в мою сторону. И да, временами я тоже ловила его взгляды, но была уверена, что ему просто что-то нужно по работе. Он почти всегда после этого выдавал какую-нибудь рутинную офисную просьбу или, совсем недавно, пытался выпытать у меня детали его внеурочных вылазок по изгнанию нечисти. Я и подумать не могла, что он действительно на меня смотрит.

— Да, — тихо говорю я. — Дело было в этом. Точнее, не только в нем, но это заставило меня осознать: если он не узнал меня за столько лет вместе, то уже не узнает никогда. Я всё равно сказала «да», но мое расстройство вылилось в грандиозный скандал. Я съехала обратно к родителям, и мы решили каждый по отдельности отметить Новый год. А потом случилась авария, и я стала видеть то, чего раньше не замечала.

Я мысленно возвращаюсь к месяцам после катастрофы: тягучее облако горя, боли в сердце и, как ни странно, прояснения в голове.

— Родителям было важно дождаться внуков, и этот груз лег на мои плечи, раз уж я была единственным ребенком. Они родили меня поздно, так что время поджимало. Но заводить романтические отношения для меня — та еще проблема, если только я по-настоящему не знаю человека, так что начинать всё сначала казалось пустой тратой времени. Потеря жених означала потерю идеального будущего, которое я выстроила в своей голове. Но потом я потеряла вообще всё, и жизнь показалась бессмысленной.

Сняв очки и положив их на колени, я вытираю глаза рукавом свитшота, пока горькая правда срывается с губ:

— Я плохой человек. Я сбежала из старой жизни, потому что оставаться было слишком больно, и с тех пор только и делаю, что бегу.

Шмыганье носом — единственный звук, нарушающий тишину в фургоне. Даже гудки снаружи стихли. Но когда теплая рука ложится мне на бедро, а большой палец ласково поглаживает тонкую ткань леггинсов, я вовсе не удивляюсь. Только чувствую облегчение.

— Не думаю, что ты плохой человек из-за того, что поставила выживание на первое место, — говорит Люк. После небольшой паузы он добавляет: — Если честно, думаю, завеса истончилась из-за меня.

Я моргаю, глядя на него.