— Значит, теперь ты заботишься о моем комфорте? — поддразниваю я, пытаясь сделать вид, что только что промелькнувшая между нами искра не оставила меня без дыхания. — Где была эта забота, когда я просила новое кресло с поддержкой поясницы?

— Бюджетные сокращения никого не щадят.

— А как насчет тебя? Ты же не спал в поезде, верно? Ты на ногах уже несколько дней.

— Я в порядке. — Но мне не кажется? Или в его голосе и правда слышится легкая одышка? — Я предпочитаю довезти нас до Чикаго.

Я перебираюсь назад и устраиваю подушку из своего баула. От одного только движения в горизонтальном положении сознание начинает затуманиваться. Прежде чем сон успевает сморить меня, с моих губ срывается вопрос.

— Твой близнец — однояйцевый?

— Разнояйцевый. — Люк бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида. — И прежде чем ты спросишь: да, я красивее.

• • •

Люк будит меня посреди кошмара, его выражение лица нечитаемо.

— Прости, — извиняюсь я. Сообразив, что мои стоны и бормотание могли принять за какой-нибудь эротический сон, я добавляю: — Мне часто снится кошмар о той ночи, когда произошла автокатастрофа. Только и всего.

Он хмурится. — Мы в Чикаго. Я сомневался, стоит ли тебе давать выспаться, но, пожалуй, рад, что разбудил.

— Я тоже. Ненавижу его, но отделаться не могу.

Кивнув в знак понимания, он говорит:

— Раньше мне часто снились кошмары. Теперь мне вообще ничего не снится.

— Завидую.

Мы останавливаемся у заправки и минимаркета, чтобы запастись едой и водой. Я отпрашиваюсь в туалет, чтобы привести себя в порядок и сменить порванные джинсы на мягкие леггинсы. Мои волосы — сплошное недоразумение, а поскольку они кудрявые, расчесать их невозможно без воды и порции бальзама. Я кое-как прочесываю пальцами самые страшные колтуны и собираю волосы в хвост. То ли короткий сон, то ли долгожданная пауза на туалет, то ли смена одежды — но выхожу я оттуда с ощущением себя совершенно новой женщиной.

— Прямо как в Seven-Eleven, — говорю я Люку, встречая его у входа в магазин.

— Где твой кинжал? — спрашивает Люк. Я поворачиваюсь, показывая, как он пристегнут к бедру и почти не выделяется на фоне леггинсов. — Я хочу максимально отдалить нас от Ночного рынка, чтобы у гончих не было шансов догнать нас, когда он снова материализуется и выпустит их на свободу.

— Справедливо. Мы возвращаемся к машине с сумками, набитыми всякими случайными снеками. Люк выбирал их сам, потому что я чуть не схватила упаковку сушеных глаз, приняв их за конфеты. Он расплатился горстью банок с душами. Сидевший за кассой сотрудник выглядел таким же уставшим и изнуренным, как любой работник круглосуточного магазина в моем мире, если не считать его цвета кожи — синюшного.

— Странно, — замечаю я по дороге. — В аду есть круглосуточные магазины и закусочные, но я до сих пор не видела ни одного парка. Чипсы и крендельки на месте. Машины есть, но выглядят древними. Почему так?

— Исчадия ада ненавидят в этом признаваться, но подземный мир во многом списан с верхнего. До недавнего времени возможности попасть туда почти не было, пока с завесой не началась вся эта хрень, так что всё здешнее копирование строится на догадках и воспоминаниях. Большинство похожих вещей здесь появились благодаря людям, которые обосновались в аду после заключения неудачных сделок с демонами, заперших их здесь.

— И «Боба» тут нет, — говорю я, проходя мимо того места, где по идее должен был быть парк Миллениум, но возвышается лишь очередной небоскреб.

— Художественных излишеств тут не сыщешь, — бросает Люк, подходя к минивэну. — Особенно учитывая, что Иллинойс — родина Департамента инженерных наук.

— Естественно, — бормочу я, залезая на пассажирское сиденье и закидывая дорожный баул назад.

— С чего начнем?

Он распахивает один из пакетов, демонстрируя ассортимент закусок. Меня вдруг осеняет: я не хочу ничего из этого. Более того, мне вообще не хочется есть.

— В чем дело? — спрашивает он, замечая, как я хмурюсь.

— Я не голодна. Хотя… Мы не ели уже больше суток. По идее, я должна умирать от голода. Я вечно голодная. — Нервный смешок срывается с губ, когда я встречаюсь взглядом с Люком, сглатывая подступающую панику. — Почему мне не хочется есть?

В его глазах проскальзывает тень беспокойства.

— Физический голод — это сугубо земное чувство. Голод здесь устроен иначе. Исчадия ада могут неделями обходиться без еды — по крайней мере, без той, что едят они.

— Это что, со мной происходит? — я судорожно втягиваем воздух. — Мы здесь всего два дня. неужели я уже превращаюсь в исчадие ада?

— Нет. — Слово звучит категорично и убедительно. — Это твой организм пытается адаптироваться. Тебе нужно поесть. Заставь себя. Это еще одно условие для поддержания человечности. Нужно делать всё ровно так же, как ты делала бы это в верхнем мире.