Я не привыкла к тому, чтобы мужчины передо мной извинялись — мой бывший никогда не делал этого искренне. Я прикусываю язык, сдерживая первый порыв выдать обычную чушь вроде: «Да ладно, всё в порядке!», хотя на самом деле меня это задело. Вместо этого я позволяю его словам повиснуть между нами, словно тянущаяся карамель.

— Я ценю это, — говорю я. — Хотя могла бы выбрать и более подходящий момент для допроса.

— Например, сейчас? — На его лице читается вызов, словно он только и ждет, чтобы я продолжила.

— Смотря как посмотреть. — Я пожимаю плечами. Теперь моя очередь уходить от ответа. — Ты снова начнешь огрызаться?

— Зависит от того, что ты хочешь узнать.

Я прикидываю, что именно стоит расспросить.

— Хазаар говорил, что знает тебя. Адские гончие, похоже, тоже. Как так? Не могу представить, чтобы даже в свои лучшие годы охотника на монстров ты разгуливал по аду, разбираясь, кто друг, а кто враг.

— Ты права. Я ориентируюсь здесь вовсе не благодаря карьере охотника на монстров, — просто отвечает Люк. — Я знаю это место потому, что здесь вырос.

Семнадцать

— Как? — с ужасом спрашиваю я.

Здесь и во взрослом возрасте находиться паршиво. Даже представить страшно, каково тут ребенку.

— Не выгляди так потрясенно. Для меня это было привычным делом почти всю жизнь, — говорит Люк. — И то, как я здесь рос — не главный вопрос. Тебе следовало бы спросить почему.

— Ладно, тогда почему?

Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Тебе лучше пристегнуться. Буквально.

Я только сейчас соображаю, что не пристегнута. Я щелкаю застежкой ремня безопасности, но это простое действие тут же возвращает мои мысли в ту ночь. У меня вертелось на языке призыв пристегнуться к маме, но мы уже почти подъезжали к дому. Это казалось такой глупостью.

— Я никогда не видел своего отца, — начинает Люк, уводя меня от края пропасти знакомого воспоминания. — Сразу скажу: я никогда этого и не хотел. Он переспал с моей мамой, а затем бросил ее на произвол судьбы, оставив ее с двойней. На втором триместре она тяжело заболела. Врачи сказали, что выбор стоит жесткий: либо она, либо дети. Рыдая на скамейке возле больницы, она заметила подошедшего мужчину. Она понятия не имела, что сидит на перекрестке. Не знала, что он демон.

— Не знала, что ты из двойняшек, — замечаю я.

— Я и не говорил, что был одним из малышей.

— О, так ты не…

— Нет, я как раз один из них. Тебе просто не стоит делать поспешные выводы. — Уголок его губ дергается в ухмылке. Я шлепаю его по плечу, и он продолжает, не сводя глаз с бесконечной дороги и сиреневого неба. — Мужчина предложил моей матери сделку. Ей хотелось здоровых детей, чтобы не умирать без них, а им — остаться с ней. Он пообещал исполнить это. За определенную цену.

— С чего бы ей соглашаться?

— Ты когда-нибудь заказывала что-то в интернете, а когда посылка приходила, она оказывалась совсем не такой, как на картинке? Вот и с демоническими сделками так же. Тебе кажется, что это ты всех обдурила. Что идиоты тут они. Но это так не работает. Он пообещал ей шанс вырастить здоровых детей, чтобы они могли быть вместе. Отчаявшаяся и одинокая, она приняла сделку. Но когда ночью она уснула, он пришел за ней. Она очнулась уже в поезде, идущем в ад.

— А дети?

— Родились в аду. Выросли в аду. Были уверены, что и умрут здесь, пока… ладно, планы изменились. Конец.

Я во все глаза смотрю на него.

— Нельзя так просто закончить. В смысле — пока что? Как вы попали в Таррентаун? И неужели всё, что ты наговорил мне в поезде — ложь? Ты что, не из рода потомственных охотников на монстров?

— Не совсем ложь, — отзывается Люк, хотя в его голосе слышится нотка извинения. — Ты сама сделала такой вывод. Так было проще, чем говорить правду — что это монстры охотились на нас. Всё мое детство прошло в бегах. Книжки, что ты видела у меня дома, я насобирал уже в верхнем мире, но были и другие, доставшиеся от мамы. Как только до нее дошло, что мы здесь застряли надолго, она пустила в ход все средства, чтобы нас защитить. Изучала каждый трактат, заучивала с нами всех демонов и чудищ, без конца перевозила с места на место, чтобы мы нигде не засиживались, и учила нас драться. Ты же видела, каково на поезде. Людям здесь не выжить. Шансы изначально были не на нашей стороне.

Мне положена медаль за то, что я прикусила язык и не выдала шутку про «Голодные игры».

— Ты говорил, что чем дольше мы здесь находимся, тем сильнее теряем человечность. Но если ты прожил здесь годами, как умудрился остаться…

Я осекаюсь. Наверное, бестактно спрашивать в лоб, человек ли он вообще.

Он улавливает ход моих мыслей.