— К детям эти правила не применяются. У них есть врожденная невинность, которая защищает их души, пока они не подрастут и не потеряют ее. Для остальных это скользкая дорожка. Кто-то утрачивает человечность полностью, но многие цепляются за любые крохи, даже превращаясь снаружи в чудовищ. Мама всегда твердила, что ее любовь к нам сохранила в ней человека. Наверное, то же самое можно сказать и про меня. У большинства здешних обитателей нечего терять, но я жил в страхе, что ее и моего брата убьют. Страх помогает оставаться человеком.

— Должно быть, у тебя было жуткое детство. Мне жаль.

Он пожимает плечами.

— Другой жизни я не знал. И здесь далеко не все ужасные. Некоторые, вроде Хазаара, временами помогали нам. Другие — нет.

Мой взгляд цепляется за бледный шрам, пересекающий его горло, и я гадаю, откуда он и есть ли у него другие — там, где одежда скрывает тело.

Прежде чем я успеваю слишком глубоко задуматься о том, что скрывается под его одеждой, я спрашиваю:

— Когда ты перешел от роли дичи к роли охотника?

Он молчит долгие несколько секунд, словно пытаясь вычленить тот самый момент.

— У большинства демонических сделок есть какая-нибудь лазейка, если сумеешь ее отыскать. Сделка была заключена с мамой, а это значит, что хотя она осталась заперта в аду на вечные времена, со мной такого не предполагалось. Меня предали, и я отчаянно хотел выбраться, поэтому отправился к тому единственному, кто может даровать помилование по ту сторону завесы. К дьяволу. Я побился об заклад: если он отпустит меня в верхний мир, я буду колесить по земному шару и выслеживать любых монстров, сеющих там хаос. Он согласился на мои условия и выпустил меня.

Я пытаюсь представить, как Люк противостоит дьяволу — какому-нибудь щеголеватому типу в возрасте, взирающему на него с трона из костей, серы или человеческих зубов. Может, из всего вместе взятого.

— Разве дьяволу не хотелось бы закрепиться в верхнем мире? Ну, чтобы попытаться… — я неопределенно машу рукой, подбирая слова. — Захватить власть?

— Это принесло бы больше хлопот, чем пользы, — отвечает Люк. — К тому же дьявол отвечает за то, чтобы держать исчадий ада в узде, а делать это можно только на их поле. Всем выгоднее оставаться в своих собственных мирах.

— То есть ты сбежал из ада только для того, чтобы в итоге снова в него вернуться. Отстой. — Да уж, полнейший.

Люк со вздохом выпускает воздух.

— Держу пари, верхний мир стал для тебя культурным шоком, — подмечаю я.

— Привыкать пришлось долго. Я сильно романтизировал его, так что столкнуться с суровой реальностью оказалось тяжело.

— Например, с тем, что картошка фри в Макдоналдсе на самом деле не такая уж вкусная?

Его смешок застает нас обоих врасплох.

— Просто кошмарная, — соглашается он. — Раскисшая, пересоленная и при этом пресная.

— В Бургер Кинге лучше.

— Намного.

Я обдумываю всё, что он сказал, не в силах выкинуть из головы образ двух мальчишек, играющих в прятки посреди хаоса Ночного рынка. Или его маму — и то, как она выглядела. Или того, кто его предал — эта боль была настолько глубокой, что заставила его сдвинуть с места миры.

Я уже собираюсь задать вопрос, как его голос прерывает тишину.

— Ты отлично справляешься, Бри, — тихо произносит Люк. Всего три слова и мое имя, но от них глаза внезапно, по-идиотски защипало от подступивших слез. Прошло уже много месяцев с тех пор, как кто-то говорил мне это искренне. — Ты справляешься. И я говорю не только о сделке с Хазааром. Я прекрасно понимаю, насколько ужасен ад для тех, кто никогда здесь не бывал. Ты храбрая, и я бы ни за что не упрекнул тебя, если бы это было не так, но ты переносишь всё это гораздо лучше, чем я ожидал.

— А чего ты ожидал?

— Гораздо больше дрожи. Может быть, немного рвоты. И целое море слез. — Он бросает на меня теплый взгляд. — По крайней мере, нескольких моментов, когда ты будешь умолять меня вернуть тебя в верхний мир.

— Готов поспорить, ты с нетерпением этого ждал. Как я валяюсь в ногах и молю о пощаде.

Слова зависают в воздухе. Я совсем не собиралась придавать им такой двусмысленный оттенок, но атмосфера между нами меняется мгновенно. Он судорожно втягивает воздух, сильнее сжимая руль. Его глаза встречаются с моими и задерживаются так долго, что я даже рада, будто мы одни на дороге. Интересно, всплывает ли в его памяти та же дикая картинка, что и у меня — я в том самом положении после побега из Ночного рынка, на коленях, но вглядывающаяся в него совсем иначе?

Отчаянно пытаясь разрядить обстановку, я хватаюсь за ближайшую правду.

— Если ты удивлен, что я не так шокирована, как ты ожидал, то, наверное, всё потому, что самое худшее, что могло со мной случиться, уже произошло. После той автокатастрофы, в которой погибли мои родители, любые объективно ужасные вещи просто меркнут на этом фоне.

Что ж, отличный способ убить романтический настрой. Но на случай, если этого недостаточно, я добавляю:

— К тому же я сижу на мощных антидепрессантах.

Не то чтобы я исправно их принимала, но ему необязательно об этом знать.

Меня разбирает зевка, и Люк тут же цепляется за смену темы.

— Тебе нужно отдохнуть. Можешь лечь сзади, там поудобнее.