Он заводит мотор, а я начинаю есть. Я запихиваю в рот чипсы и крекеры, вливаю в себя целую бутылку воды, а напоследок полирую всё это пачкой раздавленного печенья «Орео», найденной в кармане баула. К тому моменту, когда мы выезжаем на Шоссе 66, пол под моими ногами усыпан пустыми пачками и салфетками. Кажется, я наелась. Ну, по крайней мере, должна была бы.

Но каждый следующий кусочек казался менее аппетитным, чем предыдущий.

Восемнадцать

— Почему мы останавливаемся? — спрашиваю я часы спустя, выныривая из очередного забытья. Вывеска у дороги гласит: «Добро пожаловать в отдел обслуживания клиентов». Вдали силуэты зданий светятся так, будто это обычные офисники. Я бросаю взгляд на карту, быстро прикидывая в уме: судя по всему, мы где-то возле Талсы, штат Оклахома. Еще и половины пути до Долины Смерти не проехали.

Люк устало рычит.

— Потому что я засыпаю за рулем.

Еще бы.

— Ты уже на ногах… сколько? Часов шестьдесят? Как минимум? Ты сам говорил: чтобы оставаться человеком, нужно делать человеческие дела.

Его рот искривляется в раздражении от того, что я швыряю его же собственные слова ему в лицо, но крайняя усталость написана прямо на его лице. Белки глаз налились кровью, а под ними залегли такие мешки, которые легко могут посоперничать с моими собственными. Даже осанка стала сутулой.

— Я ненадолго, — обещает он. — Мы можем снять здесь комнату, поужинать и отдохнуть пару часов. Я наверстаю упущенное на дороге, и мы доберем до Белиара к закату завтрашнего дня.

Я иду за ним из машины, глядя на мигающую неоновую вывеску мотеля и таверны. Есть мне хочется еще меньше, чем раньше, но с момента отъезда из Чикаго и моих попыток перекусить прошло уже часов восемь. И все же остановка кажется мне пустой тратой драгоценного времени.

— Я могу сесть за руль, — предлагаю я. Не дожидаясь его возражений, я перебираюсь на водительское сиденье. Кондиционер вырубился еще посреди дороги, поэтому я высовываюсь из его открытого окна. — Садись.

Он не сдвигается с места.

— Уже темно.

— Я заметила, — отвечаю я, хотя зрение меня уже порядком подводит. Я никогда толком не снимала линзы на ночь, и хотя меня предупреждали, что от этого можно ослепнуть, три дня подряд — это перебор даже для меня. Они словно приросли к глазным яблокам, и ощущения так себе.

— Ты не любишь водить в темноте.

«Не люблю» — это мягко сказано, масштабы тут эпические. Но перспектива сидеть над едой, которую раньше я умяла бы за милую душу, а теперь едва могу переварить, заставляет меня передумать и попытаться побороть страх.

— Мы почти никого не встретили на дороге, — говорю я. — Думаю, я справлюсь на пару часов.

Люк сдается быстрее, чем я ожидала, и забирается на пассажирское сиденье — верный знак его запредельной усталости. Я завожу фургон, поправляю зеркала и переключаю передачу, пока не успела передумать. Медленно выезжаю с гравийной парковки на темную дорогу.

Никаких фонарей. Трещины в разбитом асфальте. Нависающие с обеих сторон деревья. Всё до жути знакомо. Словно сам ад издевается надо мной.

— Ты пристегнулся? — спрашиваю я Люка, но голос звучит сдавленно и прерывисто. В панике. На грудь словно давит тяжелый кирпич — нет, целая стопка. И без того темная дорога перед глазами начинает расплываться. Огни близлежащих зданий кажутся отсюда удаленными на тысячи миль.

— Да. — Голос Люка ровный и размеренный. — Ты можешь притормозить.

— Я в порядке. — Ни черта я не в порядке. Это выдает и дрожь в голосе, и пот, заливающий ладони. Воздуха катастрофически не хватает.

— Всё хорошо, Бри. Просто останови фургон.

Я делаю ровно противоположное. Резко выкручиваю руль, шины визжат на развороте, и мы срываемся обратно на парковку только что покинутого мотеля. Я проехала едва ли десятую долю мили. Переведя рычаг в парковочный режим, я утыкаюсь лицом в согнутые на руле руки. Сигнал машины издает жалобный гудок — так сказать, вишенка на торте.

Салон наполняют звуки моих судорожных вздохов, несмотря на то, как сильно я впиваюсь зубами в кожу собственного предплечья, пытаясь их заглушить.

— Прости, — выдавливаю я, но это звучит слишком похоже на рыдание. Мне, черт возьми, двадцать семь лет, а у меня паническая атака. Ненавижу это. Ненавижу, что спустя столько месяцев после аварии я до сих пор не могу водить после наступления темноты. — Мне так жаль.

Прошел почти год. Я уже должна была справиться. Должна…

Теплая ладонь Люка на моей коже останавливает вихрь мыслей. Он мягко гладит круговыми движениями мою обнаженную поясницу — футболка задралась снизу.

— Тебе не за что извиняться, — говорит он низким, успокаивающим голосом. — Позволь себе бояться. Страх помогает оставаться человеком, помнишь? Это хорошая вещь.