Он трет редкие жесткие волоски на подбородке.

— Триста.

— Четыреста пятьдесят, — торгуюсь я.

— Триста пятьдесят. — Это больше, чем велел просить Люк, но меня переполняет жгучее желание произвести на него впечатление.

— Четыреста двадцать пять. Последнее предложение.

Хазаар смеется, но на этот раз этот звук совсем не похож на отцовский — он переходит в сухой кашель.

— Ты знатная торговка. Как насчет ровно четырехсот, и я кое-что добавлю, чтобы подсластить сделку?

Идет. Волоски на затылке встают дыбом, но это единственный человек, с которым мне разрешили заключать сделки, так что я игнорирую подступающий дискомфорт.

— И что это за «кое-что»?

— Мудро с твоей стороны быть подозрительной. Будь я более циничным, как ты, может, и не заключил бы сделку, из-за которой лишился этого. — Он указывает на свои невидящие глаза, но улыбается. — Хорошо хоть, в моем деле они не нужны.

Я не знаю, стоит ли смеяться, поэтому в ответ улыбаюсь, прежде чем вспомнить, что он этого не видит.

— Вы собирались рассказать, что еще входит в сделку.

— Сплошной деловой подход! Уважаю. — Он сгребает содержимое рюкзака Люка в руки и перекладывает его на одну из и без того забитых полок справа от меня. Одна банка едва не скатывается на пол, и я открываю рот, чтобы запоздало предупредить его. Он ловит ее на лету, даже не дождавшись, пока слова сорвутся с моих губ, и надежно ставит на место. — Чуть не уронил. Хорошо хоть слух у меня такой же острый, как и нюх.

Он достает с полки две пустые стеклянные склянки и направляется к котлам. Воспользовавшись пипеткой — штукой, которая была мне отлично знакома во времена пика моего ныне несуществующего ухода за кожей, — он набирает немного темно-зеленой жидкости, капает ее в склянку и закупоривает пробкой. То же самое он проделывает с непрозрачной желтой жидкостью из котла чуть подальше.

— Это, — он поднимает зеленую склянку, — яд настолько мощный, что он сразит даже сильнейшего демона, погрузив его в беспокойный сон ровно на сто лет и шесть дней, который не смогут прервать ни Расплата, ни призыв. Достаточно лишь сделать глоток или смазать клинок, пронзающий плоть. Даже простая царапина подойдет. Я называю его «Фатальность».

Я беру склянку из его рук. Он поднимает желтую. — А это «Витальность». Как и во всем, здесь нужен баланс. Если «Фатальность» приносит смерть к вашему порогу, то «Витальность» дарит жизнь. Эта единственная доза может спасти вас от верной гибели. Для такой хрупкой смертной, как ты, это бесценно.

— Я ценю это, — осторожно произношу я, поскольку благодарить демона — если Хазаар действительно демон — кажется мне поступком, против которого Люк наверняка предостерег бы. — И надеюсь, что мне не придется использовать ни то, ни другое.

— Надежда, — задумчиво произносит он. — Какое чисто верхнемирское слово.

Он запускает руку в карман фартука и выгребает оттуда горсть крошечных баночек размером не больше моего ногтя с такими же крошечными пробками. Изнутри исходит мягкое голубое свечение.

— Я бы посоветовал тебе пересчитать их, но не уверен, что тратить на это время в твоих интересах. Приближается рассвет.

— Рассвет? — Неужели я провела на Ночном рынке столько времени? Но Люк же предупреждал, что время здесь течет по-другому. Мне нужно найти его и выбраться отсюда, пока не стало слишком поздно.

Хазаар ссыпает горсти крошечных банок в рюкзак Люка. Ближе к верху есть отдельный кармашек с отделениями для ручек. Я аккуратно вставляю туда склянки, жалея, что у меня нет чего-нибудь для их защиты.

— Некоторые из них — мои лучшие души, так что передай своему Люку, чтобы в следующий раз он подбирал товары с умом, — наставляет Хазаар. — Работяги высшего класса.

— Души в этих банках… настоящие души?

Люк действительно называл их банками с душами, но с трудом верится, что те самые существа из поезда могут сжаться до таких крошечных, призрачных форм.

— О, разумеется. — Хазаар продолжает шарить по карманам фартука в поисках новых банок. — Это наша главная валюта. Их можно держать в банках для торговли или выпустить на волю, чтобы они исполнили твое поручение. Но убедись, что дело уже ждет. Если выпустить их без какой-либо работы, они рассеются и наконец обретут вечный покой. А ты пустишь на ветер хорошие деньги. К тому же это здорово подрывает экономику.

Несмотря на все те ужасные поступки, что эти души совершили при жизни, от мысли, что их будут использовать целую вечность, у меня к горлу подступает тошнота. Прежде чем я успею сделать какую-нибудь глупость — например, разбить горсть банок о булыжную мостовую, — я застегиваю рюкзак молнией.

— Было приятно иметь дело, — произношу я, закидывая на плечо ставшую заметно легче ношу.

Хазаар улыбается, но из-за его невидящих глаз эта улыбка кажется зловещей.

— Взаимно.