— О черт, — выдыхаю я, едва не теряя равновесие. Его руки тут же хватают меня за бедра, и тепло его ладоней на моей голодной коже заставляет меня подавить трепет. Я не могу отделаться от мыслей обо всех тех местах, которых он коснулся за последние полчаса, оставляя невидимые следы на моем теле: сначала талия, потом нога, а теперь бедра.

Он отпускает меня лишь тогда, когда я начинаю натягивать штаны поверх его рук. Он быстро отступает назад, словно сам не осознавал, что делает. Я встречаюсь с ним взглядом, пока застегиваю джинсы. Он первым отводит глаза.

— Надень это обратно, — командует он, поднимая мой кинжал и ножны оттуда, где я их уронила. Я подчиняюсь, а затем обуваюсь, упираясь ногой в деревянную рельсу, чтобы завязать шнурки.

— Нам нужно идти, — грубо бросает он, закидывая мою дорожную сумку на плечо. Я пытаюсь забрать ее у него, но он делает шаг в сторону. — Я сам. До ближайшего городка, наверное, с пару миль, а то и больше. Будем надеяться, там найдется что-нибудь на колесах. Иначе до Велиара придется добираться очень долго.

Он начинает шагать в том направлении, куда умчался поезд. Хотя жжение в горле подсказывает, что нужно поблагодарить его за обработку раны, слова застревают. Но тишина слишком давит и полна вопроса, который я не в силах сдержать.

— Мелинда сказала, что ты тоже по кому-то скорбишь. По кому?

Тело Люка замирает настолько неестественно, что я бы решила, будто у него началось трупное окоченение, если бы он не стоял. Из-за тишины кажется, что мы остались единственными людьми на всем белом свете.

— Мой брат. — Он глубоко вздыхает, словно признать это вслух дается ему с трудом. Стоя к нему спиной, я не вижу его лица, но слышу боль в его словах. — Он не умер. Но можно считать, что да. А ты?

Когда адреналин вымывается из крови, а колено начинает пульсировать от боли, я уже не в силах сопротивляться и отвечаю:

— Я скорблю по прежней себе. По той, что училась в медицинском. У которой были друзья, жених, нормальная жизнь и родители.

Он смотрит на меня. Нежность в его взгляде — словно ему жаль ту, кем я была, и ту, кем я стала — заставляет горло сжаться от слез. Между нами проскальзывает понимание, придающее мне смелости продолжить.

— А потом она потеряла родителей и поняла, что жизнь, которую она, как ей казалось, хотела прожить в роли врача, больше не имеет смысла, если некому за этим наблюдать. И ее жених решил, что она пускает свое будущее под откос, поэтому она выставила его вон. А потом все ее друзья приняли его сторону и тоже бросили ее.

Это не вся правда, особенно если использовать такое легкомысленное слово, как «потеряла», но так проще. Говорить о себе в третьем лице, как о какой-то несчастной девчонке, которую я вовсе не знаю.

— Мне жаль, — произносит он тихо, ровно и с такой искренностью, что мне хочется отвести глаза, но какая-то высшая сила не позволяет мне этого сделать. — Ты этого не заслуживала.

Мой безрадостный смешок раскалывает тишину, словно яйцо, разбитое о сковородку, прежде чем его содержимое растечется по раскаленной поверхности. Я начинаю идти, проходя мимо него.

— Может, и заслуживала. Может, это и есть плата за то, что каждый твой выбор делается ради кого-то другого. Чтобы все вокруг были счастливы, гордились тобой, не волновались или…

— В безопасности? — подсказывает он.

Я оборачиваюсь, замечая, как напряглась его челюсть и как тяжело вздымается грудь. Он понимает. Понятия не имею как, но он понимает. Я киваю.

— Но стоило мне перестать играть этот спектакль, как всё рухнуло. И когда я сошла со сцены, то осознала, что понятия не имею, кто такая Бри Бенсон на самом деле.

Плечо Люка касается моего, когда он начинает шагать со мной в ногу. В этом жесте есть какое-то утешение, которое мне не хочется анализировать — даже когда он бросает на меня взгляд, словно действительно видя меня насквозь, и произносит:

— Начинаю подозревать, о себе тоже.

Двенадцать

Солнце неуклонно поднимается во время нашей ходьбы, но определить его точное положение невозможно из-за сливовых туч, затянувших небо вскоре после рассвета. Они сплотились над нашими головами зловещей массой, погружая всё вокруг в тени. Мы идем вдоль путей, держа их по левую руку, а бесконечный лес — по правую. Люк подсчитал, что на поезде мы проехали достаточно далеко, чтобы почти выбраться из Пенсильвании — то есть из Департамента Горного Дела. Это могло бы показаться успехом, если бы мы не начинали путь именно там, пусть и в другом мире.

— Ты всё время смотришь на небо, — замечаю я.

— Приближается буря, — отвечает Люк. Он по-прежнему тащит мой баулы и свой рюкзак, и ничто из этого, кажется, не замедляет его шаг. Я же, напротив, нахожусь на грани полного истощения. Мое колено пульсирует от боли, ребра ноют, а в животе уже часа два как урчит огромная черная дыра.

— Очень загадочно, — комментирую я. — Нам нужно искать укрытие?

Он качает головой.