— Во время самого процесса панихиды на территорию кладбища не пропускали репортеров и незнакомых людей. Однако количество приближенных к усопшему, которым было позволено попрощаться, составило огромное количество людей. Как сообщают наши источники, тело было настолько изувечено, что хоронили в закрытом гробу. — Она делает трагическую паузу, и кадр приближается ближе к самим воротам.

— Как вы видите, поток желающих попрощаться не заканчивается, и люди все продолжают прибывать. Полиция Чикаго уже ведет активное расследование, предположительно, организаторами убийства являются конкуренты молодого и перспективного предпринимателя…

Репортер продолжает говорить, но я выключаю телевизор, швырнув пульт на пол.

Джон… просто не верится! Я до сих пор, до конца не ощутила его уход! Ведь гроб действительно был закрыт, и я не видела его лица, поэтому в моей памяти он всегда будет живым…

Он больше никогда на назовет меня Белкой, не обнимет заботливо, чтобы успокоить. У меня не было братьев и сестер, но Джон словно заполнял эту пустоту все сильнее, каждым своим присутствием. Он больше не заступится за меня перед Адамом и не приедет к нам с пиццей. Мы не поедем с ним в охотничий домик и не будем в обнимку стоять у обрыва скалы. Он никогда больше не накинет на меня свое пальто, чтобы я не мерзла, сам оставшись в одной рубашке … Я никогда больше не услышу его подтрунивание над Адамом. Я вообще больше никогда его не услышу…

Я ненавижу тех, кто это сделал! Нельзя так думать, но я искренне надеюсь, что звери, убившие Джона, будут страдать в агонии и поплатятся за содеянное!

Всхлипы вырываются из моей груди превращаясь в неконтролируемые рыдания. Бью себя в грудь, чтобы унять эту тупую боль.

— Ну-ну, девочка, не плачь… — Хильда, прибежавшая на мои завывания, пытается усадить меня и успокоить, а у самой глаза красные и полные слез. — Джон не хотел бы, чтобы мы страдали! Он не любил слезы и хорошенько отругал бы нас сейчас за разведенную сырость!

— Это так несправедливо, Хильда! — всхлипываю и прижимаюсь к ней. Вошедшая Аннет присоединяется к нам, садясь рядом. Мы втроем плачем, обнявшись и не сдерживая слез…

***

Признаться честно, я думала, что Адам, как обычно, исчезнет, погрузившись в работу, и не приедет ночевать. Но я ошиблась.

— На сегодня вы свободны, можете ехать. — Он возвращается домой через пару часов и отпускает Хильду и Аннет с работы. — На пару дней можете взять отгул, естественно, оплачиваемый.

Мы коротко прощаемся, и они уходят. С грустью представляю, как останусь совсем одна в этом доме в ближайшие дни. Что я буду делать?..

Ужинать мы садимся в тишине, но к еде ни один из нас даже не притрагивается. Я просто ковыряюсь вилкой в тарелке, а Адам смотрит в одну точку, откинувшись на спинку стула. Одинокая слеза падает с моих глаз, следом еще одна, образуя лужу на столе.

— Буду в кабинете. — Адам резко встает, отчего стул со скрипом проезжается по кафелю.

Просидев еще какое-то время за столом в оглушающей тишине, я встаю и достаю открытую бутылку вина. Помню, Хильда как-то использовала его для приготовления пасты. На кухне стоит полумрак; наливаю полный бокал и, жмурясь, залпом вливаю в себя жидкость. Впервые в жизни я пробую алкоголь, мне так сильно хочется забыться и отпустить все мысли, что я нахожу самый простой и действенный способ: напиться.

После первого глотка вино кажется мне настолько омерзительным, неприятным и непонятным на вкус, что я начинаю захлебываться, продолжая его глотать, испытывая отвращение к алкоголю и самой себе. Красные струйки жидкости текут изо рта к шее и оставляют алые пятна на блузке. Придерживая рот одной рукой, бегу к раковине и выплевываю недопитое содержимое. Какая гадость! Может, не стоило пить вино залпом? Нюхаю бокал — нет, вроде не испорчено. Хотя откуда мне знать, как оно должно пахнуть?

К горлу подкатывает тошнота, я бросаю бокал в раковину и зажимаю рот двумя руками; блевать в кухонную раковину не хочется, поэтому сдерживаюсь насколько могу и бегу в ближайшую уборную. С трудом распахнув дверь, падаю на колени перед унитазом. Я не ела со вчерашнего дня, поэтому из меня выходит только вино и желчь. Рвотные позывы продолжаются, и я просто дергаюсь над унитазом в немых конвульсиях.

Не знаю, сколько времени я сижу в такой позе. Когда меня более или менее отпускает, подхожу к раковине, умываюсь и прополаскиваю рот. Затем ковыляю на кухню и делаю уборку, насколько мне позволяет мое состояние. Загружаю посуду в посудомоечную машину и ухожу наверх. Ноги совсем не слушаются, подняться по лестнице становится целым испытанием. Держась за перила, все же нахожу в себе силы подняться на второй этаж. Останавливаюсь, чтобы перевести дух, и слышу, как из кабинета по всему этажу разносится громоподобный голос Адама:

— Доставьте мне их! Насрать, как вы это, сука, будете делать! —Замираю, прижимаясь к перилам, и невольно продолжаю слушать его яростный вопль. — Нет, такой расклад меня не устраивает! Я собственноручно перережу им глотки!