Я и сам чувствовал. Где-то далеко, за гребнями, глубоко вдохнул мой лес, от корней до вершин. Потянулась к старым трубам вода, нащупывая дорогу к купальням. Отозвался тёплой волной зимний ельник у санатория, и даже дуб четвёртой печати, глухой и дальний, повёл кроной сквозь свой сон. Земля испивала силу жадно, до самого дна, и по этому отклику я впервые за долгие недели ощутил её не полем недавнего боя, а домом.

– Значит, и вода станет сильнее, – сказал я, поднимаясь. – Это хорошо. Купели можно заполнять уже сегодня.

И первым в эту воду, по старому уговору, пойдёт Леонид. Обещание своё я помнил: очередь его начиналась раньше всех платных постояльцев, и тянуть с исполнением я не стал бы ни дня.

– Передай Сухомлину, когда вернёмся: купели заполнить и Леонида пустить первым. Сегодня же. Я ему слово давал.

– Передам, – Виктор всё не отнимал ладони от скалы. – И трубы к купелям я ещё на той неделе проверил, держат. К вечеру вода дойдёт сама, ей только дорогу открыть. Слушай, а ведь красиво вышло! Я думал, тут навсегда сухо останется после того, что мы с этим местом сотворили.

– Земля отходчивее людей, Виктор. Ей главное, чтобы по ней перестали бить.

Обратно лес был уже не так щедр: то ли устал, то ли посчитал, что чудес на сегодня довольно. Дорога разложилась на полную длину, и преодолевали мы её честно, под темнеющим небом.

В поместье вернулись только к ночи, голодные и вымотанные, зато с чувством выполненного долга.

Валерьян встретил меня в кабинете со словами: Пушок без изменений. Дышит с провалами, на зов не отвечает.

– Утром попробуем его в купель положить, – сказал я, глядя на рыжий бок в лежанке. – Вода теперь новая, сильная. Может, подлечит.

Дед кивнул без большой веры, и я оставил их вдвоём.

Снизу, из обеденного зала, манило жареным: курица, картошечка, и желудок мой напомнил, что за весь день в нём побывал один завтрак. Я спустился, предвкушая, и перед самыми дверями зала меня остановила Лиза.

– Всеволод, на пару слов можно?

В руках она держала знакомую мне шкатулку. Ту самую, в которой я подарил ей часы. Девушка бережно сжимала её обеими руками.

Мы отошли в один из свободных залов, и она затворила за нами дверь.

– Я очень долго думала, – начала Лиза, глядя на шкатулку. – Она или не она. Сперва я сочла часы настоящим подарком. Чисто лекарское ремесло, вещь, лучше которой для меня не придумать, и я была этому очень рада, ты не подумай.

– Ты можешь быть со мной откровенна, – я понимал, что ей сложно решиться, чтобы высказать правду.

– Но ты нашёл ту самую шкатулку, – она перевернула её и показала дно.

На тёмном дереве, у самого края была выжжена печать. Старая и глубокая с гербовым вензелем, потемневшая от многих лет.

– Мне сначала казалось, что это ошибка. Но нет. Она настоящая. Я относила её к Ярине, и та подтвердила: за столько лет с деревом ничего не происходило. Это она, Всеволод. Наша.

– А я всё думал, поймёшь или нет, – улыбнулся я.

– Это очень ценный подарок.

Она тоже улыбнулась, я залюбовался и не стал отводить взгляд: пусть видит.

– Но Всеволод, – Лиза прижала шкатулку к груди, и голос её сел. – У меня есть вопрос. Там, где ты нашёл её, было ли остальное? Тогда я была маленькая и не знала, куда и зачем забирали все наши вещи. От матери там осталось кое-что очень ценное. Что может пригодиться тебе.

Глава 3

Я улыбнулся, и щёки у Лизы тотчас пошли краской. Она смотрела на меня снизу вверх, всё так же прижимая шкатулку к груди, и уголки губ у неё опустились.

Улыбку мою она, видимо, приняла на свой счёт и решила, что я над ней смеюсь.

За последние месяцы я успел изучить её довольно хорошо. Лиза прятала себя старательно, и первое время это у неё получалось безупречно, а потом я начал вглядываться и различать мелочи, которые прежде проходили мимо. Под маской обнаружилась девушка, которая хочет обыкновенного женского счастья и стесняется этого желания больше, чем любой своей ошибки в диагнозе.

Понимать такие вещи меня учили аж две жизни подряд. Я и теперь считал, что большая часть женской души остаётся закрытой для всякого мужского разумения, и та же Елена в прошлой жизни оставалась для меня загадкой до последнего дня. Но по крайней мере эту страницу в Лизе я читал без ошибок.

– А я уж думал, что ты не догадаешься, – сказал я после короткой паузы. – Думал, узнаешь сразу или не узнаешь вовсе. Вышло иначе.

Она подняла взгляд, и краска с её щёк ушла не сразу.

– Как же не узнать? Это одно из немногого, что осталось от нашего дома.

Губы у неё дрогнули, и она стиснула шкатулку крепче, до белизны в пальцах.

– Мама хранила в ней вышивальные принадлежности. Нитки, иголки, всякие напёрстки. Помню, как она садилась у окна и раскладывала всё это на коленях, а меня усаживала рядом и давала в руки пяльцы. Окно выходило в сад, и я всё время смотрела в него вместо канвы. Я тогда рукоделие терпеть не могла.

– А сейчас любишь?

– Шить я и сейчас не люблю совершенно. Всё, что мать пыталась привить мне в детстве, обернулось ровно наоборот, – она чуть улыбнулась. – Зато я люблю рисовать. И когда-нибудь покажу тебе кое-что особенное.

– Если ты про тот портрет в шкафу, то я уже знаю.

– Нет.