Я осматривал тело Пушка целиком, слой за слоем, и шёл по органам и тканям, по сосудам тоньше волоса. Чутьё уходило вглубь, до самых клеток, и на каждом уровне я видел одно и то же: всё функционирует плавно, ничто не подсвечивается дурным. Сердце билось редко и слабо, но кровь несла всё, что ей положено. Здоровое маленькое тело, живое во всех своих частях, и от этого понимания делалось только тревожнее.

– Дыши на счёт, – шелестел рядом Валерьян. – Четыре вдоха и выдоха, работа, четыре вдоха и выдоха. Не торопись.

Я дышал на счёт и проникал глубже.

А потом всю мою работу оборвала вспышка. Резкая и белая, она ударила изнутри собственной головы, выбила меня из работы, и я отшатнулся от стола на несколько шагов, моргая и держась за столешницу.

– Так, – сказал я, отдышавшись. – Ещё раз.

Валерьян молча кивнул, и в этом жесте читалось одобрение.

Второй заход дался легче, благо дорогу я уже знал. Чутьё прошло сквозь слои, которые интересны медику, не задерживаясь: клетки и ткани с токами крови остались ниже, а в них я всё равно разбирался хуже своего бывшего квартиранта. И глубже, точнее, вовсе в стороне от всякой анатомии открылось то, ради чего я лез: магическая часть души.

Она пронизывала тельце Пушка целиком тонкой светящейся вязью, переплетая собой каждую жилку. У сердца вязь сгущалась в плотный узел, от узла расходились нити к лапам и голове, и по ним шло медленное бледное свечение туда и обратно, приливом и отливом. Я видел её впервые в жизни и смотрел, запоминая каждый узел.

И нигде, ни в одном узле этой вязи, не было никакой красной искры.

Голова закружилась, и горло пересохло. Комната поплыла, и я разорвал контакт сам, пока он не покалечил меня.

– Ну что? – Валерьян навис надо мной. – Искра-таки?

Я помотал головой, добрёл до кресла и сел, прижав пальцы к переносице. Комната вокруг меня всё ещё плавно кружилась. Я поморщился, пережидая, и боль, к моему удивлению, стихла быстро, за несколько вдохов.

Главное успел понять: я смог это сделать. И ещё кое-что успел, прежде чем зрение погасло совсем: бросил взгляд на собственную ладонь. Вязь была и во мне, плотная и яркая, с толстыми готовыми руслами, по которым сила шла свободно. То, что светилось в Пушке, отличалось от этого примерно как река от родника, который пробивался сквозь камень.

– Не искра, – отрывисто сказал я, когда голос вернулся. – Насколько мне хватает понимания, дело в другом. Тело белки нормальное, здоровое. Но оно не приспособлено для мага. А Пушок, уходя из прежнего тела, забрал часть магии с собой. Источник разделился на две половины, дед. Во время переноса души.

Валерьян выслушал, и рука его театрально легла на грудь.

– Житень всемогущий, – выдохнул он, и имя одного из здешних богов прозвучало у него без всякого театра, всерьёз. – Это моя ошибка, внучок. Источник должен был остаться полностью у тебя. Я ещё думал, почему ты так странно развиваешься, скачками, не по науке. А оно вон что. Источнику нужно было отрастить свою половину обратно.

Я мысленно отметил занятное: источники в этом мире, выходит, восстанавливаются тем же манером, что морские звёзды. Разруби такую пополам, и получишь две новых. Открытие выходило интересное, и что-то мне подсказывало, что делить источники до нас пробовали немногие: для такого фокуса требовалось совместить смерть с воскрешением, а добровольцев на подобное не сыщешь ни за какие деньги.

– Твой источник восстановился гораздо раньше, – продолжал Валерьян, проходя сквозь угол стола. – Потому что ты тренировался, гонял его день за днём, кормил работой. Да и, вероятнее всего, тебе досталась большая его часть – не верю я в то, что они могли поделиться поровну.

– Согласен, это логичнее.

– Так вот. Даже жалкому остатку прежнего величия, источнику Пушка, требовалось время, он спал вместе с хозяином. И вот ещё что, внучок. У тебя в теле уже были проложены магические каналы. Это добро формируется у человека годам к восемнадцати, а после магия входит в полную мощь по готовым руслам. У Пушка сейчас источник пытается сделать то же самое, что у растущего ребёнка: пробить себе русла. Только человеческое тело ребёнка к такому прорыву приспособлено природой, дитя его даже не замечает. А тело белки не годится. Мало его для такого. Да и устроено оно не так.

– Значит, и ему нужно новое тело, – я нервно усмехнулся.

Уже третье за месяц обещаю. Сперва Вельскому. Затем Тихой. Теперь выясняется, что и Пушок без этого не сможет. Не нравится мне тенденция.

– И ещё, Всеволод, – дед посмотрел на меня в упор. – Ему нужно именно человеческое тело. С каналами, с простором для источника. Так что как бы ты ни хотел за все его грехи поместить его туда, где он больше ничего не натворит, это не сработает.

– Читаешь меня, дед.

– Читаю, было такое желание у тебя на лице. Но твоё тело мы трогать не можем, и это даже не обсуждается. Ты уже прижился. И ты выполняешь свою роль, ту, на которую он оказался не способен. Я не собираюсь отменять своё решение.

Сказано это было чётко, без единого надрыва в голосе, и я зауважал старика ещё больше. По сути, ради рода, ради выживания семьи он отказался от собственного внука в пользу чужеземца, оказавшегося сильнее духом. Такие решения не даются легко, и жить с ними приходится до конца.