Список я составлял два месяца, с помощью юриста и волгинских знакомых. Столовое серебро на двенадцать персон ушло к отставному полковнику под Волгином. Часы с боем и отцовские медицинские книги купил уездный нотариус, и книги он, по слухам, так и не раскрыл. Оба материнских кольца приобрела вдова купца Селезнёва и носила их по праздникам. Шкатулку я перехватил у перекупа, когда тот уже договорился продать её дальше, и переплатил втрое: торговаться было некогда.

Всего в списке значилось семнадцать вещей, и напротив каждой стояли имя и адрес.

Через несколько минут в дверь постучали, и я отозвался.

Лиза вошла не в простом платье, в котором работала в санатории, набрасывая поверх фартук. На ней был один из тех нарядов, который я купил ей ещё летом – красное платье с высоким воротом. Я невольно замолчал на полуслове. Надевала она его редко, и видеть Лизу такой мне доводилось раза три за всё время.

– Ты в нём как на бал собралась, – сказал я.

– Я в нём собралась к тебе, – ответила она и посмотрела прямо.

Она сделала два шага от двери и остановилась, заметив лежанку у стены, где находился Пушок; его рыжий бок поднимался редко и тяжело. Лиза наклонилась, тронула его и погладила двумя пальцами, от уха к хвосту – тем самым движением, которым она проверяла у больных тепло кожи.

– Что с ним? – спросила она, не оборачиваясь.

– Спит.

– Спит, – согласилась она, не отнимая руки. – Только сон этот странный. Дыхание с провалами, а тело тёплое. Сам он из этого сна не выйдет, Всеволод.

Она достала из кармана платья часы, откинула крышку и положила два пальца ему на грудь – туда, где под рыжей шерстью билось сердце. Стрелка обежала круг, и Лиза убрала часы обратно.

– Сто десять. Для белки это половина того, что должно быть. И удары неровные.

– Ты уже считала ему пульс?

– Позавчера я всем мерила, из интереса. Хотелось проверить часы. Было у белки сто тридцать. Я тогда решила, что он просто объелся.

– Ты права. Я как раз разбираюсь, что с ним произошло. В ближайшие дни ему ничего не грозит, да и недели, думаю, у нас в запасе есть. Хуже ему будет, это верно. Но способ, как с этим бороться, я уже придумал и жду только одного момента, чтобы начать.

Ни про Нефёдова, ни про то, кто именно сидит в этой белке, я ей не сказал. У каждого рассказа в этом доме свой вечер, и время ещё не пришло.

– Жалко его, – Лиза выпрямилась и повернулась ко мне. Лицо её сделалось таким, каким я видел его над тяжёлыми больными. – Он ведь наглый, прожорливый. А я к нему привыкла. И ничем помочь не могу.

– Можешь, – я чуть улыбнулся. – Завтра его положат в купель. Вода теперь сильнее. Посмотрим, что она с ним сделает.

Лиза широко улыбнулась, и от этой улыбки в ней вдруг проступило что-то совсем девичье.

– Вода и правда новая. Леонид сегодня пошёл первым, я сама видела. Разлёгся там, будто царь на троне, и объявил всем, что до следующего утра не выйдет.

– И что ты ему ответила? – спросил я серьёзно.

– Что находиться в купели можно самое большее час. Дальше начнутся необратимые изменения. Слишком здоровым тоже быть вредно.

– Это ты хорошо ему объяснила.

– Он сказал, что не поверил, – пожала она плечами. – Но вышел.

Я указал ей на стул и придвинул бумаги.

Она села и стала читать, а я следил за её пальцем, скользившим по строчкам. Некоторые листы она перечитывала по два раза, возвращаясь к началу. На серебре девушка задержалась, а на кольцах закрыла глаза и посидела так несколько секунд. Я не мешал ей и не торопил.

Один раз она задержалась на строке про книги и произнесла вслух тихо, для себя: “Гален в трёх томах. Отец их ещё в университете читал, до дыр”. Дочитав, она сложила листы ровной стопкой, выровняла края и подняла на меня глаза.

– Нет. Здесь нет того, что я ищу.

– Я собрал всё, о чём удалось узнать. Семнадцать вещей.

– Это всё ценные вещи, Всеволод. И дорогие, и по деньгам, и для меня. Кольца я бы хотела вернуть, и отцовские книги тоже, он о них до сих пор вздыхает. Но это всё же не то.

– Тогда скажи, что ты ищешь.

Она помолчала, глядя на сложенную стопку, и провела по верхнему листу ладонью.

– У матери был медальон. Серебряный, с крышкой, под которой ничего не было. Особый. Она говорила, что он помогает ей видеть скрытое. Что это значит, не спрашивай, я была маленькая и не понимала, а спросить потом стало не у кого. Помню только, что была вещица ей очень дорога. Она берегла её пуще зеницы ока и снимала на ночь только затем, чтобы положить под подушку.

Лиза помолчала и посмотрела на свои руки.

– Ещё помню, что я его слышала. Тогда не знала, что это часть моего дара, и думала, что так у всех бывает. У медальона был свой стук, медленный и глухой, вдвое реже маминого сердца, и я засыпала под него, когда она садилась рядом с кроватью. Мать меня и научила его слушать. Говорила: закрой глаза и ищи третий пульс.

– А потом?

– Потом пришли за долгами. Отца мы ждали со дня на день, а вместо него пришли описывать дом. Всё имущество отошло банку, и медальон тоже. Банк потом распродавал вещи по частям, кому что приглянулось. Мать отдала медальон последним. Со слезами, и то лишь потому, что отец в письме настоял. Долгов было много, и закрывать их надо было по-крупному. И всё равно не хватило.

Она замялась и на несколько секунд опустила голову.