Глава 1

В конторе Астахова стоял запах крепкого кофе и сургуча. Одного этого мне хватило, чтобы понять, как прошла ночь у лучшего юриста Волгина.

Очевидно, он не спал. Всю ночь провёл за работой.

Аркадий Аристархович сидел за столом в том же сюртуке, в котором, видимо, был и вчера, судя по заломам на локтях, и перед ним лежали три стопки бумаг, выровненные по линейке. Штора на окне была задёрнута наполовину, писаря из приёмной он отослал, и дверь за мной запер на ключ, чего не делал ни разу за всё наше знакомство.

– Присаживайтесь, барон, – сказал он вместо приветствия. – Кофе предлагать не стану, он у меня кончился к четырём утра. Разговор у нас выйдет длинный, и начну я его по порядку, с бумаг. Так мне привычнее, а вам полезнее.

Я сел и положил пальто на колено. Кресло у него было жёсткое, но я устроился в нём с удобством.

И мы начали говорить о Шатунове. О враге, которого я уже давно вычеркнул из памяти.

Но он вернулся.

И как он вернулся из психиатрической лечебницы – вопрос отдельный.

– Стопка первая, – Астахов положил ладонь на левую. – Выписка. Я поднял всё, что поднимается за одну ночь, и скажу вам как юрист: придраться не к чему. Комиссия настоящая, в полном составе, все шестеро с именами и стажем. Заключение оформлено по уставу, подписи подлинные, я сверял лично. Если вы надеялись, что бумаги окажутся грязными и мы оспорим их через губернию, оставьте эту надежду сразу.

– А старое заключение? – спросил я. – То, по которому его закрывали. Его отменили?

– В том и дело, что нет, – юрист поднял на меня глаза, и в них я увидел то, ради чего он не спал. – Старое дело никто не трогал, барон. Никто не доказывал, что он был здоров тогда. Признано, что болен был по-настоящему всё то время. А теперь исцелился. Полностью, без остатка, впервые в истории губернской медицины. Понимаете разницу? Вас и ваших прошлых дел это не касается никаким боком, пересматривать нечего. Юридически всё чисто до скрипа. И вот от этого скрипа, барон, мне вторые сутки не по себе.

Он отодвинул левую стопку и придвинул среднюю, самую тонкую.

– Стопка вторая. Здесь того, что на бумаге, почти нет, и я скажу вам почему: слежу за этим человеком с того дня, как его увезли.

– Но я ведь, насколько мне помнится, не просил вас об этом?

– Не по вашему поручению, по собственному разумению: у вас с ним были счёты, дуэль и вражда, а такие люди из моей памяти не выпадают. Так вот, следить за ним было легко вплоть до осени. Обычный пациент, типичное отделение, стандартные порядки. Вы знаете, как у нас содержат душевнобольных, барон?

– Догадываюсь.

– Лучше не догадывайтесь, – сухо сказал Астахов. – Скажу коротко: с ними не церемонятся. Холод, надзиратели, общие палаты. Так он и жил там всё это время, и сведения о нём стоили мне рубль за листок. А потом наступил октябрь, и сведения кончились. Не подорожали, барон. Именно кончились.

– Не томите, – попросил я. – Что вы имеете в виду?

– Отделение закрыли для посторонних, персонал сменили, бумаги перестали выходить за стены. Мои знакомые в лечебнице замолчали все разом, и один из них, человек не робкий, вернул мне задаток. Понимаете, что это значит в наших краях?

– Что кто-то платит больше, – сказал я. – Или пугает лучше.

– И то, и другое, полагаю. Я поднимал цену трижды, барон, и трижды мне возвращали деньги, а один трактирщик при этом смотрел мне за плечо, на дверь.

– Надо было сообщить мне об этом раньше, – подметил я. – Быть может, я бы добавил больше денег, и мы бы…

– Всё решили? Нет, – перебил Астахов, а затем перевёл взгляд на бумаги. – То, что лежит в этой стопке, я получил вчера – от человека, который передал мне это едва ли не ценой собственной шкуры. Имени его не будет знать никто, включая вас. А рассказал он вот что.

Астахов раскрыл тонкую папку, но читать не стал, потому что знал её наизусть.

– В октябре Шатунова перевели в отдельное крыло. Палата с мебелью, стол, своё бельё, прогулки без надзирателя. К нему начали пускать гостей, барон. К душевнобольному, в закрытую лечебницу — по вечерам, а иногда и по ночам.

– Что за гости?

– Кто такие, никто не знает: приезжали в закрытом экипаже, проходили через отдельный вход, записей о них нет ни в одной книге. И последнее — самое тревожное. Лекари между собой отмечали, что во время этих визитов в крыле скакал магический фон. Измерительные артефакты врали, охранные контуры звенели без причины, у сестёр гасли накопители в ладанках.

– Есть тому объяснение?

– Нет. Что там происходило за дверью, не знает ни одна живая душа. А через месяц таких визитов комиссия обнаружила, что он исцелён.

В комнате повисла пауза, только часы на шкафу отсчитывали секунды.

– А комиссия? – спросил я. – Шестеро с именами и стажем. Их кто-нибудь расспрашивал?