Она усадила его на лавку, велела опустить руку в холодную воду и держать, пока не заломит. Потом достала из корзинки мазь и заставила его смотреть, как мажет, чтобы утром сделал сам. Прошка сидел, стиснув зубы, и ни разу не охнул. Нефёдов, проходя мимо, заглянул в сени, посмотрел на пальцы своего человека и молча ушёл. Наутро Прошка правил уже в рукавицах на меху, которых прежде у него не было.

***

Часа в три по полудню третьего дня мы остановились в деревне соседней губернии. Темнело рано, и Нефёдов, высунувшись из своей повозки, объявил, что дальше до ночи жилья не будет. Ночевать же в поле, добавил он, не станет даже за большие деньги.

Деревня стояла в стороне от тракта, домов в двадцать, и с дороги её было почти не видно за снегом. Грач спрыгнул с козел первым и прошёл вдоль улицы шагов на тридцать, глядя под ноги.

– Следов нет, Всеволод Сергеевич, – сказал он, вернувшись, и это были первые его слова за день. – Снег с ночи. Ни санных, ни пеших. А дым идёт из каждой трубы.

– Сидят по домам, – пожал плечами Нефёдов. – Зима, что им по улице ходить?

Грач промолчал и повернулся ко мне, и я не нашёл, что ему возразить.

Нефёдов ушёл договариваться о крове и вернулся быстро, довольный, и повёл нас к дому, который выделялся среди прочих: пятистенок с высоким крыльцом, с резными наличниками и с двумя трубами, из которых шёл дым.

– Староста, – сказал Нефёдов. – Принимает с радостью и денег не берёт. Говорит, гости у них редко, всем рады.

Виктор остановился у ворот и втянул носом воздух.

– Не нравится мне, как здесь пахнет, – проговорил он тихо.

Я прислушался к своему чутью, оно промолчало. Ни тёмного, ни больного здесь не чувствовал. Обычная деревня под снегом, дым и мороз.

Староста оказался большим мужчиной с бородой, в чистой рубахе, встретил нас в сенях поклоном. Жена его хлопотала у печи, и две дочери, лет по шестнадцати, накрывали стол, не поднимая глаз. Было накрыто на всех, но такого я не видел даже у себя на праздники: утка, зажаренная целиком, и кролик в горшочке. Кабанина ломтями лежала отдельно на доске, и рядом с ней стояли кувшины с квасом.

– Охотой промышляете? – Нефёдов сел первым и оглядел стол с уважением.

– Места здесь дикие, барин, – ответил староста, усаживаясь напротив. – Зверь людей не шибко боится. Вот и пропитание на зиму без всякой городской работы. Что добыл, то и твоё.

– Завидую, – Нефёдов взял мясную ножку. – В губернии за такого кабана попросят как за корову.

Он ел с удовольствием и нахваливал, и его люди ели, не поднимая головы. Виктор взял пирог, отломил и положил обратно. Варвара сидела рядом со мной и не взяла ничего.

Я по её рукам заметил, что она насторожилась. Лицо у неё оставалось прежним, спокойным и чуть сонным. Руки же она сложила на коленях и держала неподвижно ладонями вверх – так она слушала больных.

– Что ж вы не едите, барин? – спросил староста. – Для вас старались.

– Не голоден, – ответил я. – Живот в дороге прихватило. Как бы хуже не стало, если наемся.

Староста посетовал на дорогу и на то, что городским людям в пути всегда тяжело, но настаивать не стал.

На всё это у них было не больше получаса, а знать о нас они не могли. Тракт проходил стороной, деревню мы могли и проехать, и проехали бы, если б не Нефёдов. Такой стол не накрывают за полчаса — его готовят заранее, зная, что придут гости.

– До Владимира далеко ещё? – спросил я старосту.

– Далеко, барин. Дня три, ежели дорога. А она нынче худая. Оставались бы вы до оттепели: места у нас много, стол не оскудеет.

– До оттепели?

– А куда вам спешить? – сказал он просто и тепло улыбнулся.

Дочери его подавали и уносили, и ни одна из них не подняла глаз на приезжих. Жена старосты двигалась ровно и медленно, и за весь ужин она ни разу не обернулась к столу и не сказала ни слова. В доме вообще было тихо, и тишина эта была не деревенская: ни собаки во дворе, ни кошки под лавкой.

Всё это было настолько странным, что я решил посмотреть лекарским зрением ещё раз. Опустил глаза к столу, чтобы не встречаться взглядом с хозяином, и осмотрел горницу.

И увидел то, что мне совершенно не понравилось.

От старосты и от всей его семьи вниз уходили нити. Тонкие, серые, они начинались у сердца и шли сквозь половицы в землю под домом, и по ним медленно, толчками, что-то поднималось снизу и что-то уходило вниз.

Четыре человека были в этой горнице, и все были привязаны к тому, что лежало под этим домом. Это был не паразит. Скорее хозяин. Земля здесь держала своих людей на привязи и кормила их, а они кормили её.

А потом я перевёл зрение на Нефёдова, и у него, из-под расстёгнутого сюртука, из самой груди вниз уже тянулся тонкий серый росток. Совсем короткий, в палец длиной, и до пола он ещё не достал.

– Надо уходить, – сказал я, повернувшись к Варваре.

В этот момент Нефёдов, обгладывавший кабанью ногу, положил её на тарелку, вытер пальцы и поднялся с кружкой кваса в руке.