Мы вбежали в первую избу, и я увидел то, к чему готовился. Мужик, который час назад чинил при лучине сбрую, лежал на полу навзничь, выгнувшись, и хватал ртом воздух. Пальцы его скребли по крашеной половице без остановки. Жена сидела рядом на коленях, серая, и не помогала ему, потому что сама заваливалась набок.

Я опустился к нему и положил ладонь на грудь.

Сердце под моей рукой шло редко и слабо, с провалами, и с каждым разом становилось тише. Тело было чистое, здоровое, без единой болячки, и оно замирало.

– Всеволод, что с ними? – Виктор придержал бабу за плечи и не дал ей упасть лицом в пол.

– Корень их кормил пятьдесят лет, – ответил я, не поднимая головы. – Сердце гонял, тепло держал. Тела за это время разучились работать сами. Я убил его сердцевину, и теперь им нечем жить.

– Так они же... из-за нас?

– Из-за меня. Разбираться будем потом. Варвара!

Она вошла с корзиной и сразу опустилась к бабе, нащупывая пульс.

– Считаю, – быстро сказала она. – Сорок. Тридцать восемь. Всеволод Сергеевич, у неё сейчас встанет сердце!

Я положил ладонь на бабу и погнал в неё силу.

Тело приняло чужую жизнь охотно, потому что другой не имело. Сердце под моей рукой подобрало ритм, кожа порозовела, дыхание выровнялось. Через минуту я так же поднял мужика, и оба они лежали на полу, живые и глядящие в потолок.

Держать их обоих приходилось теперь без единого перерыва. Стоило мне ослабить поток, и сердце снова сбивалось, дыхание редело.

– Семнадцать человек, – сказал Виктор, вставая.

– Знаю. Считай сам: троих я утяну, четверых удержу с трудом. Семнадцать не удержит никто.

– Тогда что делать?

Оставался один способ. Я не знал, сработает ли он на тех, кто полвека был связан с чужим корнем. Ответ лежал в томе дедовского справочника, в главе про якоря.

– Виктор, слушай внимательно и делай быстро. Всех до единого свозим сюда, в этот дом и в соседний, кладём в тепло рядами. Печи топить в обеих избах, воду греть. Грач и люди Нефёдова – на переноску. Варвара, давай твоё тёмное снадобье, то самое, для тех, кто не ест.

– Всеволод Сергеевич, – она подняла голову. – Его на десять дней собирали. На одного человека.

– Значит, разольём на семнадцать и разведём вдвое. Княжичу соберём новое, а этих я на дороге не оставлю.

Варвара кивнула и больше не сказала ни слова.

Дальше была самая длинная ночь этой зимы.

Их свозили на розвальнях, по двое и по трое, и укладывали на полу двух изб головами к печам. Нефёдов работал наравне с егерями, в шубе нараспашку. Он таскал людей на руках и ни разу не пожаловался. Виктор грел породу под обеими избами, и от пола шло ровное тепло. Варвара разливала снадобье по ложке и поила насильно, разжимая зубы, а Дуня, единственная из деревенских, кто держался на ногах, ходила за ней с кружкой и подавала воду.

Работать я ушёл на опушку, к старому ельнику.

Якорь сознания устроен просто: от искры разума человека к живому дереву протягивается нить, и пока дерево живо, человек держится на поверхности. Своей земли у меня тут не было, зато ельник за околицей стоял живой и старый, а деревья ко мне идут почти на любой земле.

Я выбирал дерево, клал ладонь на ствол и просил его поддержать чужого человека. Ель отозвалась не сразу, дерево здесь думает медленно. Затем от неё шло тепло, и я вёл нить от корня к избе, находил в темноте нужную грудь и вязал узел там, где полвека сидела серая присоска.

Первый якорь занял у меня половину часа. Пятый по счёту я поставил уже за десять минут. К десятому руки у меня тряслись, и Грач приносил мне снег, чтобы я тёр им лицо.

Семнадцатый узел я вязал уже на сером рассвете.

Шестнадцать человек легли на ели ровно, а семнадцатая не легла.

Мать старосты, старуха лет девяноста на вид, висела на корне дольше всех, дольше своего сына. Я подводил к ней нить трижды от трёх разных деревьев, и каждый раз узел соскальзывал.

– Не берёт, – сказал я вслух. – Дерево её не чувствует. Она уже не совсем человек, Виктор. В ней от корня больше, чем от себя.

Старуха дышала на полу, и между вдохами у неё проходило по десять ударов сердца.

Я знал ещё один способ: он был в справочнике сразу за якорем, написан отдельной строкой и с отдельным предупреждением. Называлось это привязкой к себе, и держала она крепче любого дерева, потому что дерево можно срубить, а привязанный к друиду человек жив ровно до тех пор, пока жив сам друид.

Помню, подобные способы уже использовал. Но с печатями, а не людьми.

– Всеволод, – Виктор смотрел на меня и всё понимал. – Ей девяносто.

– Ей девяносто и она живая. Подумай сам: если я её отпущу, то всё, что мы делали ночью, было ради шестнадцати из семнадцати. Такие сделки я не заключаю.

Я опустился на колени, взял сухую руку старухи и привязал её к себе.

Толчок прошёл через грудь и осел где-то за грудиной, и с этой минуты в моей жизни появился ещё один пункт расхода, постоянный и без срока. Старуха сделала глубокий вдох, потом ещё один, и веки её дрогнули.