Я провожу фонариком по деревьям. Когда я вижу первый скворечник, я сворачиваю с тропы и спешу между деревьями.

– Пошли. Мы близко.

Даже ближе, чем я думала. Через десять шагов в желтом луче моего фонарика появляется хижина. На фоне деревьев она кажется маленькой и непримечательной, едва различимой под спутавшимися лозами и зарослями ежевики, которые окружают ее со всех сторон. В темноте она похожа на заброшенный скелет, ее обветренное дерево серое, как кость. Хижина огорожена полицейской лентой, но это не останавливает нас. Мы легко проскальзываем под ней.

Внутри пахнет затхлостью, стоит гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом половиц под нашими ногами.

– Знаешь, – тянет Чейз, – если бы ты хотела остаться со мной наедине в темноте, могла бы просто попросить.

Я хмурюсь, а затем намеренно направляю свет прямо ему в глаза.

– Ага, мечтай.

Он смеётся. Он знает, что меня это задевает. Это последнее, чего я хочу, потому что это значит, что он будет вести себя как ещё больший придурок.

Мне не требуется много времени, чтобы понять, что здесь я ничего не добьюсь. В мастерской нет ничего личного или знакомого. Только грубые деревянные доски, отбрасывающие длинные тени. В центре пола зияет дыра, оставшаяся после того, как доски были выломаны, обнажив сколотые края и торчащие, как зубы, гвозди. Здесь полиция обнаружила альбомы с набросками моего отца и небольшой тайник с вещами его жертв. Теперь это просто пустое место, темный шрам в сердце хижины.

Мастерская похожа на гробницу, выпотрошенную и заброшенную, и я не могу справиться с нарастающим разочарованием. Я наивно полагала, что на меня нахлынут воспоминания. Моменты, проведенные с отцом, какая–нибудь забытая подсказка, намек на то, почему он думал, что я знаю, что он сделал с телами.

Но её, вероятно, опустошили десять лет назад. Здесь сейчас ничего нет.

– Что случилось? – спрашивает Чейз.

– Ничего, – бормочу я, избегая его взгляда. – Пошли.

– Серьёзно? Мы шли сюда целую вечность, чтобы провести здесь три секунды? Это всё? – В его голосе слышится раздражение.

– Извини. Я не думала, что она будет пустой. – Я поворачиваюсь к двери.

На этот раз обратный путь проходит в полной тишине. Когда мы выходим на тропу и появляется главный дом, я останавливаюсь на мгновение, глядя на заднее крыльцо. Затем я расправляю плечи и иду к нему.

– Что, теперь мы идём сюда? – раздражённо спрашивает Чейз.

Задняя дверь заколочена, поэтому я спешу к парадному входу. Я распахиваю входную дверь. Похоже, замок давно сломан.

Я оглядываюсь на Чейза.

– Ты идёшь?

Он присоединяется ко мне на крыльце без слов.

Я вхожу в свой дом детства, задерживаясь в дверях на мгновение, потому что мои ноги отказываются двигаться. Но затем, когда я провожу лучом фонарика по гостиной, я чувствую себя на удивление спокойно. Это не похоже на мой старый дом, где в это время года в камине всегда горел огонь. Я едва узнаю его без мебели или с мебелью, разбитой в щепки на полу. Кучи мусора повсюду. Ничто здесь не напоминает мне о месте, где я выросла.

Это даёт мне смелость сделать следующий шаг. А затем следующий.

Моё сердце бьётся быстрее, когда я достигаю спальни родителей. Я направляю свет внутрь. Кровати, под которой я пряталась, нет. Это просто комната, заполненная мусором. Неузнаваемая. Я помню, как Зед говорил, что всё ещё можно увидеть кровавые пятна. Место, где моя мать истекла кровью. Но слишком темно, чтобы что–то разглядеть.

– Что именно мы ищем? – спрашивает Чейз позади меня.

Я пожимаю плечами. Я и сама не знаю. Я надеялась, что мастерская, а теперь и большой дом, освежат мою память. Что я вспомню какой–то тайник или что–то в этом роде. Особый уголок в шкафу, шаткую половицу, забытое место, где отец мог оставить мне подсказку.

Но у меня ничего нет. Никаких воспоминаний о чём–либо подобном. Общая планировка дома такая, как я помню, но это всё. Мне трудно поверить, что я когда–либо жила здесь. Здесь холодно, безлично.

– Это была глупая идея, – всё, что я могу сказать. Я прохожу мимо него и направляюсь обратно в гостиную.

Внезапно Чейз хватает меня за руку. Сначала я не понимаю, в чем дело, но потом слышу звук приближающейся машины.

Фары прорезают главную комнату, на мгновение ослепляя меня. Чейз берёт мой фонарик и выключает его, погружая комнату в темноту. Затем он подходит ближе к окну и выглядывает.

– Чёрт. Это полиция.

– Что? – Я бегу к двери, но он удерживает меня.

– Поздно. Он уже видел наш свет. Сюда. Здесь должен быть чёрный ход. – Он тянет меня к спальням, но я упираюсь.

– Чёрный ход заколочен, – напоминаю я ему. – Наш единственный выход...

– Может, есть открытое окно. – Он затаскивает меня в одну из спален, ту, которую родители использовали как домашний офис. Чейз ругается, когда обнаруживает три стены, все без окон. Мы в ловушке.