– Это не связано с казнью, – заверяет он меня. – Я знаю, ты говорила, что смертная казнь вызывает у тебя отвращение. И да, будут вечеринки в честь казни. Но моя к этому не имеет никакого отношения.

Облегчение разливается по мне.

– Это обнадёживает.

– Так ты придёшь?

Мысль о том, чтобы веселиться в те же выходные, когда моего отца казнят, вызывает у меня тошноту.

– Может быть, – говорю я, прежде чем скользнуть в класс математики.

Первым, кого я вижу, оказывается Чейз Хедлунд. Он кивает Эверетту, который задерживается в дверях, явно недовольный тем, что я не соглашаюсь пойти на его вечеринку. Как бы он мне ни нравился, его напористость меня раздражает. Я от природы оппозиционна. Дави на меня достаточно сильно, и я сделаю наоборот, просто из принципа. А он всегда пытается чего–то от меня добиться. Свидания. Разговора. Подтверждения присутствия на вечеринке. Моих секретов.

Иногда я хочу, чтобы он отстал, но он такой обаятельный и милый, что мне становится стыдно даже думать об этом.

– Ты не похожа на тех, кто любит квотербеков.

Резкое замечание доносится с места позади меня. Чейз, конечно. Он сидит позади меня на обоих наших общих уроках.

Я оборачиваюсь и вижу насмешливый взгляд серых глаз.

– А мои предпочтения тебя касаются, потому что...?

– Они касаются меня, когда ты играешь с моим парнем.

– С твоим парнем? – переспрашиваю я с усмешкой. – Ты кто, его папочка?

Он игнорирует это.

– Я просто не понимаю твоей игры, вот и всё.

Я хмурюсь.

– Я не играю ни в какую игру.

– Играешь. – Чейз откидывается на стуле, не сводя с меня глаз. Я хочу отвести взгляд, но не хочу доставлять ему удовольствие, показывая, как его тяжёлый взгляд на меня действует. – Ты не та, за кого он тебя принимает.

Я резко вдыхаю, и мой разум мгновенно переносится к зловещим сообщениям.

Неужели их отправил Чейз? Потому что сейчас это звучит так, будто он намекает, что я скрываю свою личность.

– Что, чёрт возьми, это значит? – Я хмуро смотрю на него.

– Это значит, что, когда ты смеешься над его шутками, в твоих глазах нет веселья. И когда ты пялишься в окно на каждом уроке, это не потому, что ты видишь что–то умиротворяющее.

– Тогда что же я вижу? – Моё горло сжимается.

– Побег, – говорит Чейз, пожимая плечами.

Я хочу спросить, что он имеет в виду, но учитель начинает урок, и я провожу остаток занятия, чувствуя на затылке прожигающий взгляд Чейза.

𓅂 𓅂 𓅂

После школы мы с Мар направляемся к заброшенным железнодорожным путям, о которых она всё время рассказывает. У нее есть своя машина – потрепанный седан, доставшийся ей от старшего брата, который только поступил в колледж. Она едет слишком быстро, и мне не по себе.

– Не верится, что ты не идёшь сегодня на игру, – говорит она, ухмыляясь мне и барабаня пальцами по рулю. На заднем плане тихо играет фолк–рок.

– На какую игру?

– На футбол? – подсказывает она. – Ну, знаешь, тот вид спорта, в который играет твой новый парень?

– Он мне не парень, – протестую я.

Это заставляет её рассмеяться.

– Ага. Как скажешь, Шип. – Это её новое прозвище для меня.

– Не парень. Мы были, типа, на трёх свиданиях.

– На пяти. И все они закончились тем, что вы целовались в его пикапе.

Хотела бы я никогда ей этого не рассказывать. Я краснею ещё сильнее, пытаясь сосредоточиться на настройке камеры вместо того, чтобы обращать внимание на бабочек в животе.

– Мы просто тусуемся.

– Тусуетесь. Ага.

Мы прибываем на место, и это кладёт конец её подколам. Она паркуется на небольшой гравийной стоянке перед обветшалым, полуразрушенным зданием, которое, по–моему, раньше было железнодорожной станцией. Пока я беру сумку с камерой с заднего сиденья, Мар достаёт свои принадлежности из багажника. Через несколько минут она устанавливает штатив рядом с ржавыми старыми рельсами. Её камера щёлкает, пока она наводит фокус.

– Я тебе говорю, Шип, у этих рельсов лучшие углы для света. Видишь, как он отражается от металла? Так круто. – Она отходит назад, поправляя объектив.

Я снимаю крышку объектива, чтобы настроить свою камеру. Я рада просто быть здесь и делать снимки. Последние несколько недель были тяжёлыми.

Я приседаю, чтобы сделать пробный кадр, а Мар продолжает болтать за моей спиной.

– Я как–то пришла сюда снимать, и на рельсах была кровь.

– Боже мой. Кто–то попал под поезд?

– Нет. Эти пути не действуют. Поезда здесь не ходят. Я думаю, это было нападение животного на животное. Рядом я видела окровавленную шерсть, может, от койота или лисы. Кровь была ещё не совсем сухой, поэтому она странно ловила свет. Я, наверное, сделала штук сто снимков. – Она поворачивается ко мне с виноватым видом. – Думаешь, это делает меня психопаткой или что–то в этом роде?

– Почему? Потому что ты фотографировала кровь? – Я пожимаю плечами. – Это ничего не значит.