На улице холодно и пасмурно, но я радуюсь этому, втягивая в себя холодный воздух, словно он поможет мне избавиться от кошмара. Сны – воспоминания, что бы это ни было – не приходили так часто, когда я жила в Аллентауне. Может, они случаются чаще, потому что я вернулась сюда.

Сюда. Я ненавижу быть здесь. Даже когда я жила с бабушкой, я всегда чувствовала, что что–то привязывает меня к Старлингу. Я боюсь, что когда я наконец снова уеду – даже когда мой отец будет мёртв и похоронен – я всё равно не смогу сбежать из этого места. Хотела бы я разорвать все нити, что держат меня здесь, но у меня есть страх, что я никогда этого не сделаю.

Может, мне стоит помочь Жасмин на      йти тела.

Может, я не могу сбежать, потому что они так и не смогли.

Предположительно, их сбросили в озеро Стерджен, но их так и не нашли, а папа отказывался о них говорить. Он вообще не давал никаких интервью. Суд над ним так и не состоялся, потому что он признал вину. На слушаниях по вынесению приговора он не произнес ни слова – просто смотрел прямо перед собой, невозмутимый и с каменным лицом, как какой–нибудь гребаный мудрый оракул. Из–за этого ублюдка шесть семей так и не смогли вернуть своих близких и никогда не обретут покой.

Так что, может, и мне не следует.

Небо грозит дождём, но не поэтому я разворачиваюсь и иду домой. Я не хочу быть в этом лесу. Сегодня утром меня зовет другой лес.

Когда я возвращаюсь, в доме Шипли ещё темно, но уже не так тихо. Я слышу, как кто–то на цыпочках ходит по кухне, и, заглянув внутрь, вижу своего дядю у кофеварки. Пожалуй, так даже лучше. Я собиралась стащить ключи от пикапа и потом извиниться. Теперь я могу попросить их как взрослая.

Дэн даже не моргает при виде меня.

– Рано вернулась с прогулки, да? – бормочет он.

Наверное, меня не удивляет, что мои ранние вылазки не остались незамеченными. Воспитывая подростков, Дэн и Мэгги, наверное, привыкли спать вполуха.

– Я думала съездить куда–нибудь ненадолго. Вы не против, если я возьму пикап Мэгги? Клянусь, я хорошо вожу. Я брала уроки в…

– Ключи в прихожей, – перебивает он, поворачиваясь к шкафу за кружкой.

Дядя Дэн – отличный парень.

Так как сегодня суббота, машин почти нет, и дорога занимает меньше десяти минут. Адрес мне незнаком, но я знаю, что он правильный. Я нашла его в интернете. Однако я не сворачиваю на длинную пыльную подъездную дорогу. Это частная территория, и поскольку Габриэль Торн – такая печально известная фигура в истории этого города, я волнуюсь, что вокруг его дома могут регулярно патрулировать полицейские.

Я съезжаю с дороги в полумиле от него и паркуюсь на обочине, включив аварийку. Надеюсь, какой–нибудь добрый самаритянин не узнает пикап Шипли и не позвонит тёте с дядей. Я свешиваю ноги в ботинках через борт пикапа, выпрыгиваю и скрываюсь среди деревьев.

Дорога недлинная, и это место больше не кажется незнакомым. Будто моё тело точно знает, куда идти – ноги несут меня через лес, ботинки уверенно ступают по плотной подлеске протоптанной тропы. Когда я подхожу к невысокой примитивной каменной стене – просто куче круглых речных камней, спускающихся по склону и исчезающих за поворотом – я знаю, что иду правильным путём.

Эта стена проходит прямо мимо места, которое я когда–то называла домом.

Но сейчас это слово здесь неуместно. Дом – это то, куда люди с нетерпением возвращаются после долгого отсутствия. Я не могу сказать того же об этом месте. По мере того, как я иду, меня охватывает ужас. Но по какой–то причине я не могу заставить свои ноги остановиться.

Прежде чем я дохожу до поляны, я вижу их. Сначала несколько, потом всё больше и больше. Некоторые давно исчезли, остались только обрывки бечёвки, как тонкие ветви плакучей ивы. Старые, разбитые скворечники. Я пытаюсь отвести взгляд, но куда бы я ни посмотрела, там ещё один. Десятки. Когда–то они были яркой радугой красок, превращая этот лес в сказочное убежище фей. Теперь они выцвели, лишились стенок, висят под странными углами, едва держась, давно покинутые пернатыми друзьями.

Я останавливаюсь, делаю глубокий вдох и выдыхаю, закрывая глаза.

Всплывает воспоминание. Мне лет шесть, я сижу за кухонным столом и смотрю, как отец сколачивает стенки нового скворечника. Он делал столярную работу, а я украшала. С гордостью я смешала две краски, чтобы получился уродливый серо–фиолетовый цвет, и так радовалась, что сейчас прикоснусь кисточкой к деревянной поверхности.

– Я нарисую черные горошины, – сказала я, облизывая губы в предвкушении. – Как на фиолетовом леопарде.

Он взглянул на меня с улыбкой.

– Ну какой же шедевр получится, мой маленький воробушек.

Меня передёргивает от этого прозвища, и я открываю глаза, глядя на один из пустых скворечников. Вся краска выцвела. Это тот самый, из того дня?

Их здесь так много. Некоторые лежат на земле среди сухих листьев, превратившись в щепки. Это место похоже на кладбище. Здесь покоится детство Габриэль Торн.