Я открываю дневник, готовясь к тому, что могу там увидеть. Записи представляют собой смесь аккуратного, выверенного почерка и более небрежного, размашистого, намекающего на что–то более мрачное. Я пролистываю страницы с описанием скворечников, которые он строил, и бесконечными списками видов птиц, за которыми он наблюдал. Значение имеют только те страницы, на которых упоминаются его красивые воробушки.

Его жертвы.

У меня сжимается сердце, когда я читаю о том, как он выслеживал их, начиная с первой жертвы, Лидии Сингх, и заканчивая последней, Анабель Уайт.

А затем... Лия. Тела нет, значит, она не была его жертвой, но она часто упоминается в его дневнике.

Она заходила сегодня, чтобы посмотреть на свой портрет. Она в восторге от того, что сможет подарить его своим детям. Она любит этих детей. Но, думаю, недостаточно сильно. Она наблюдала, как я рисую, и я чувствовал ее присутствие всего в нескольких шагах позади себя. Тихое. Сначала мы не обменялись ни словом. Она была словно призрак – парила рядом, но никогда не задерживалась, то появлялась, то исчезала, словно не хотела задерживаться на одном месте надолго. А потом она заговорила. «Иногда, – сказала она, – мне кажется, что я должна быть где–то в другом месте. Я здесь в ловушке, понимаешь?» Я понял, что она имела в виду. И тогда я увидел, кто она такая. Птица, забывшая, что у нее есть крылья.

Он рисовал её, потому что она его попросила. Заказала портрет для своих детей. Должно быть, это и был тот сюрприз из моего воспоминания, понимаю я. Тот, который он хотел, чтобы я держала в секрете.

Зачем ей понадобился портрет? Хотела ли Лия подарить Эверетту и Никки продуманный личный подарок... или что–то, что будет напоминать им о ней?

Проходит несколько страниц, прежде чем он снова упоминает Лию. Его почерк становится более хаотичным, сползая вниз по странице.

Она не заслуживает клетки. Я понимаю это лучше, чем большинство. Ей нужна свобода, а не эти стены и цепи. Я наблюдал, как она борется в ловушке, которую создала сама – семья, жизнь, к которой она чувствовала себя привязанной. И у неё был роман, она призналась мне в этом однажды ночью. Я, конечно, никогда не осуждал её. Я мог думать только о своей жене, о моей Саре, о том, как я был бы разбит, если бы она когда–нибудь отдалилась от меня. Но я не мог винить Лию. Я никогда не осуждаю птиц, которые жаждут вкуса жизни за пределами своих клеток.

Мое сердце бешено колотится, пока я читаю эти странные, почти поэтичные отрывки. С каждой строчкой я словно приоткрываю завесу над тем, каким он был – человеком, который видел в Лии врожденную силу духа и уважал ее, даже когда сам превратился в чудовище.

Я сглатываю и продолжаю читать.

Сегодня она сидела молча, как всегда, неподвижная, как смерть. Наконец она посмотрела на меня и спросила: «Если бы ты мог, ты бы все бросил?» Я ответила, что нет, не смог бы. Не с семьей. Я даже представить себе не могу, что потеряю ее. Но она покачала головой и сказала, что могла бы уйти, если бы только у нее хватило смелости. Сказала, что однажды может исчезнуть, просто раствориться без следа.

Я смотрю на Фостера, который наблюдает за мной с нечитаемым выражением лица.

– Лия сказала ему, что может уйти, – ошеломлённо говорю я.

– Если мы можем доверять словам твоего отца, то да, похоже, она доверилась ему в желании исчезнуть, возможно, чтобы сбежать от своей жизни.

Я смотрю в дневник, перелистывая другие записи. Большинство из них – маленькие фрагменты, мысли, едва связанные друг с другом, проблески его разума, его тьмы и его увлечения теми, кто хотел большего, чем жизнь, которую они имели. Затем я натыкаюсь на одну последнюю заметку, от которой по спине пробегает холод.

Говорят, что Лия пропала. Я знал, что это должно было случиться; я чувствовал, как она ускользает. Когда мне сказали, я подумал: «Может, она наконец обрела свои крылья».

Я закрываю дневник.

– Если мой отец не убивал её, зачем ему было говорить, что убил? Зачем ему признаваться?

Фостер пожимает плечами.

– Это вопрос на миллион долларов, не так ли? Хотя если ты читала его признание, он никогда не называл имён. После того как первые следователи нашли его рисунки, они надавили на него, попросили объяснить каждую жертву. Он просто сказал: «Я убил их всех». Он говорил расплывчато, почти пренебрежительно. Возможно, он хотел, чтобы они перестали спрашивать. О Лии, по крайней мере. Перестали копаться в её исчезновении.

Я откидываюсь на спинку стула, позволяя его словам осесть. Всё, что нужно было сделать моему отцу, – это сказать эти слова, и они перестали искать Лию. Как будто он дал всем завершение. Или, возможно, понимаю я, разрешение прекратить поиски.

– Что, если он знал, что она планирует уйти? – предполагаю я. – Может, он знал, что она покончила со всем здесь, с Джей–Пи, со своей семьёй, и поэтому позволил им всем думать, что она мертва.

Взгляд Фостера становится задумчивым.