Я цепляюсь за прутья клетки, то приходя в себя, то теряя сознание. Слышу, как кто-то входит – кашляет, вздыхает, постанывает. Маленькая девочка говорит, что сейчас будет какое-то представление, и велит всем занять свои места. Чувствую, как слёзы текут из глаз, потому что голос у неё такой лёгкий и полный надежды. И все вокруг неё хлопают. Может быть, это сон? Потом я вижу Уолтера Виннеката – того, кого я убила в пустыне. Он лежит в луже собственной крови, а я хлопаю над ним в ладоши – аплодирую и веселюсь, пока его внутренности вываливаются наружу. Удивительно, сколько крови содержится в человеческом теле. Как могло столько уместиться в его крошечной голове? Как кровь могла литься из его ушей, носа, рта одновременно? Меня сейчас стошнит от одного воспоминания о нём: как он подкрадывается в темноте, а я продолжаю нажимать на курок, начиняя его тело пулями. Почему я не остановилась, когда увидела, что он не представляет опасности? Я просто стреляла и стреляла, пока его кровь не оказалась повсюду – везде, кроме него самого.

Не-е-е-ет, пожалуйста, не-е-е-ет.

Кажется, я только что со стоном проснулась. На меня смотрят женщины. Маленькая девочка с редкими волосами стоит в нескольких дюймах от моего лица и показывает на меня пальцем. Не совсем понимаю, что происходит. Кто-то ахает и пялится. Вижу двух девушек, которые всегда вместе. Они тоже смотрят на меня и держатся за руки, как будто я какой-то демон. Они обе примерно моего возраста, насколько я могу судить. Кажется, ту, что поменьше, зовут Рания. У высокой невероятный голос, но она ужасно кашляет. Они вместе забираются на лежак, держась за руки.

Скорее всего, они вечно держатся за руки, потому что лесбиянки. Думала, мне это будет неприятно. По крайней мере, так было бы до того, как я попала сюда, но сейчас, когда смотрю на их худые руки и одинаковые фенечки на запястьях, глаза наполняются слезами. Знаю, это глупо, но меня никогда и никто не держал вот так за руку. И теперь не знаю, будет ли такое вообще. Я боюсь завтрашнего дня. Боюсь того, какая пытка ждёт меня сегодня. Боюсь даже пошевелиться или облизать потрескавшиеся губы.

Но та пожилая женщина, которая проводила молитвенный круг, с глубокими, добрыми глазами и немного прихрамывающая, – она сейчас здесь, медленно приближается ко мне. Может быть, она не такая уж старая? Может быть, её просто старит груз всех этих страданий и пыток? Смотрю, как она подходит ближе, и вижу её тёмные и удивлённые глаза. Она не говорит ни слова, просто смотрит на моё скрюченное тело и вздыхает. Она кладёт руку мне на запястье, и я невольно вскрикиваю.

– Тс-с, тс-с-с, – говорит женщина. У неё тёплые и сухие руки. Она откидывает мне спутанные волосы и поднимает мои окровавленные ладони, чтобы осмотреть их. – Меня зовут Лилиана. Я помогу тебе, хорошо?

Я пытаюсь кивнуть и пробормотать что-то вроде благодарности, но губы так распухли, что я плохо выговариваю слова.

– Подожди немного, – говорит Лилиана.

Я слежу за ней одним здоровым глазом. Она идёт к своему лежаку, достаёт что-то из-под одеяла и снова направляется ко мне. Затем она поднимает салфетку и прижимает её к моей щеке. Салфетка мягкая, полуистлевшая и почему-то прохладная. Всё тело дрожит от боли, но я не осмеливаюсь остановить женщину.

– Всё в порядке, – говорит она мне. – Я очищу тебе лицо.

Не знаю, зачем она это делает. Это чертовски больно, но это также самое приятное, что кто-либо когда-либо делал для меня. Лилиана проводит салфеткой по другой моей щеке, затем по шее. Я слышу, как она что-то тихо напевает себе под нос, проводя мне рукой по подбородку, и ничего не могу с собой поделать – начинаю безобразно плакать, шмыгать носом и стонать.

– Прости, – хнычу я.

Она качает головой и продолжает очень осторожно вытирать мне тело.

– Всё в порядке, – шепчет она.

– Нет, не в порядке, – я чувствую колющую боль в правых рёбрах каждый раз, когда пытаюсь заговорить, но мне нужно сказать ей. – Не в порядке. Это не то, что я думала...

Вряд ли она меня понимает. Или понимает, но не верит мне. Всем известно, что я бывшая СД-шница. Как я могла не знать, что тут происходит на самом деле? Я же должна была знать; я просто сама закрывала на это глаза, будто выпила ослепляющий эликсир. Я поклялась защищать святость своего нового государства и была в ярости из-за того, что эти паразиты пробираются на нашу родину и отнимают у нас рабочие места. Я считала, что СД способны остановить засухи, войны и нелегалов, пробирающихся через нашу границу.

Слышу вечерний вой сирен. Снаружи ревёт объявление. Некоторые женщины уходят на ночную смену в шахту. Но Лилиана остаётся со мной.

– Мне просто... жаль, – повторяю я.

– Хорошо, – отвечает она.

Да и кого тут интересуют мои жалкие оправдания? Моё пробуждающееся осознание сейчас никого не спасёт – особенно в этой клетке, полной женщин, которых мучили гораздо дольше, чем меня. Мне нечего им предложить, и от этого я плачу ещё больше.

Лилиана продолжает что-то напевать. Когда её тряпка насквозь пропитывается засохшей кровью и грязью, она вытирает её об одежду, оставляя тёмные разводы на мешковине, которую мы все вынуждены тут носить. Затем она наклоняется ближе ко мне. Её дыхание обжигает мне глаза.

– Всё будет хорошо, – снова говорит она. – Я сделаю так, чтобы тебе стало лучше. А завтра, когда придёшь в медицинскую палатку, сделай кое-что для меня.

От самой мысли о возвращении туда я содрогаюсь, но мне никогда так не хотелось сделать что-то для кого-то, чем прямо здесь и сейчас.

– Да, конечно, – отвечаю я.

– Достань мне иголку с ниткой, – говорит Лилиана.

Она начинает изображать пантомимой то, что имеет в виду, положив одну руку плашмя, а другой двигая вверх-вниз, как будто шьёт.

– Иголку с ниткой? – переспрашиваю я. Она кивает. – Но как?