Его бирюзовые глаза смотрят на меня сквозь забрало в маске. Я всегда завидовала глазам Ника. Они ярко светились, когда мы бегали по холмам или ходили к бабушке и папе, когда те ставили слишком высокую температуру в обогревателе – глаза Ника могли светиться и яростью. Когда он злился, из них будто вылетали искры и кинжалы.

– Салливан? – спрашивает он. – Это ты?

Даже не знаю, что ответить. Это, возможно, самая унизительная и душераздирающая сцена, потому что я вижу его глаза, но у меня нет возможности заглянуть в них. У меня нет возможности узнать, кем мы были друг для друга когда-то. Конечно, когда мы были детьми, он задирал меня, но вместе нам было и весело – особенно когда мы объединялись против мамы. Однажды мы украли пачку её сигарет и разожгли на улице костёр. Он научил меня играть в джин-рамми, а я показала ему, где храню фотографии папы. Однажды мы с Ником вместе смотрели фильм о Человеке-пауке. Он делился своим попкорном и брал меня за руку во время страшных сцен.

Но ничто из этого не поможет мне сейчас – только Ник, точнее, только этот человек в теле Ника, который стоит надо мной и определяет мою судьбу. Между тем, кем мы были друг для друга, когда он попрощался и уехал в учебку, и сейчас, когда его пятка в нескольких дюймах от моего бедра, готовая нанести удар, слишком большая разница.

Не знаю, кто я теперь для него: его младшая сестра или пленница.

Он склоняет голову набок и хмурится:

– Я спросил, это ты?

Он наклоняется и тычет меня в плечо, отчего мои глаза почему-то наполняются слезами. Блин! Дело даже не в том, что мне больно. Просто его руки, глаза и запах его пота – всё это так чертовски знакомо. И он просто нависает надо мной, ожидая, когда я что-то отвечу.

Я пытаюсь сказать "да", но это больше похоже на "ага".

– Она говорит “ага”, – передразнивает он, и приятели из СД ржут вместе с ним. – Знаешь, когда мне впервые рассказали, как ты облажалась в пустыне, я такой: "Не-а. Она бы никогда не сделала ничего подобного. Она бы никогда не предала наше дело и не позволила нелегалам уйти!" Потому что я даже представить себе не мог, что ты такая тупая. Ты просто ничтожество.

Он приподнимает моё тело носком ботинка и роняет меня обратно на землю для пущей убедительности.

– Но потом я нанёс тебе небольшой визит в штаб, в камеру предварительного заключения... – продолжает он. – Ты это помнишь? Ты была совершенно не своя: потеряла много крови, вся в собственном дерьме, противная. Но я знал, что ты меня слышишь, потому что я сказал: "Джесси, Джесси, кто тут в процессе?"

Его жуткая дразнилка хуже всего. Ник не дразнил меня ей, наверное, с начальной школы. Это небольшая песенка, которую он придумал, когда мы играли в прятки. Он знал, что она сводит меня с ума. Он всегда пел протяжно и фальшиво, отчего у меня мурашки бегали по коже. Когда Ник поёт громче, я вздрагиваю, сама того не желая.

– Вот-вот, ты сделала то же самое – сморщила лицо и скривилась. Вот так я и понял, что это точно ты, – говорит он. – И что ты не мертва. Пока.

Он даёт мне хорошего пинка под рёбра, чтобы подчеркнуть последнее слово. Другой офицер спрашивает, добавить ли им мне или увезти меня, и я пытаюсь угадать их планы на свой счёт. Однако невольно задумываюсь над тем, что Ник только что сказал о своём визите ко мне в штаб – неужели он видел, как меня пытали и избивали? Неужели, он даже сам участвовал в наказаниях и готовил тот дерьмовый "суд"?

– Вот облом, – надувает губы Ник, его голос сочится фальшивой грустью. – Не ожидал от тебя такой подставы, Джесс. Я пошёл ради тебя воевать. Думал: "Она ни за что не отпустит троих нелегалов". То есть, как могла моя родная сестра, моя суперумная отличница, оказаться такой дурой? Я прав?

Его ботинок врезается мне в живот, но я стараюсь не издать ни звука.

Я так сильно ненавижу его. Этот скачущий монстр, который вырос рядом со мной, который жуёт с открытым ртом и не умеет завязывать себе галстук, почему-то считает, что может мучить и унижать меня, пока я не сломаюсь. Не знаю, зачем он сохраняет мне жизнь. Не могу даже смотреть на него. Очевидно, кем бы мы ни были друг для друга раньше, это больше не имеет значения. Теперь он для меня, как любой другой в куртке СД: злобный идиот. Нет, хищник.

– Так зачем ты это сделала? – спрашивает Ник. – Вот тебе шанс оправдаться. Почему ты позволила этим ублюдкам уйти?

Я отказываюсь отвечать. Мне надоело играть в эту игру. Ник снова пинает меня, на этот раз сильнее. Я забыла, как сильно его бесит, когда я молчу. Он не выносит, когда бой заканчивается, а его не объявляют победителем. Но я не доставлю ему такого удовольствия. Я сворачиваюсь в клубок покрепче и позволяю ему бить, бить и бить. Интересно, чтобы думала мама, если бы видела, как её старший сын молотит ботинком со стальным носком в спину младшей сестре? Разве она хотела именно этого? Неужели именно так она себе представляла защиту Новой Американской Республики?

– Отлично! – кричит Ник, переворачивая меня и рывком поднимая на ноги.