Миши так счастлива, что начинает подпрыгивать. Ещё несколько детей читают свои стихи. Один даже немного потанцевал. И в конце Иза встаёт и говорит:

– Спасибо, спасибо! Надеемся, что вам понравилось наше представление. Мы долго готовились и будем продолжать учиться. Огромное спасибо сеньорите Рании и сеньорите Кенне!

Дети снова топают ногами и хлопают. Многие взрослые тоже аплодируют. Кенна тянется к моей руке и сжимает её, шепча мне на ухо:

– Хочу поблагодарить Академию...

Чувствую, как лицо и шея покрываются краской, но я так благодарна за то, что могу смеяться, а не плакать. Затем к нам подбегает Иза и дарит нам с Кенной браслеты, которые, должно быть, сплела своими руками из шнурков.

– Это от всех нас, – объявляет она.

– Спасибо, – говорю я. – Очень красиво.

Браслет коричневато-серый, перевязанный какой-то ниткой, но я очень его ценю. Наверное, это самый дорогой для меня подарок.

Кенна наклоняется и целует меня рядом с ухом. Чувствую, как слёзы наворачиваются на глаза, потому что всего этого так много одновременно. Перед нами так много тёплых, ожидающих лиц – некоторые обожжены и покрыты шрамами, некоторые уже на пороге смерти. Все мы – подопытные в каком-то жестоком эксперименте над человеком. И всё же этот момент – самое близкое к радости чувство, которое я испытывала за столь долгое время. Оно кажется чистым и неприкосновенным, как одинокая травинка, поднимающаяся в пустыне.

– Теперь помолимся? – предлагает Лилиана.

Она протягивает руку, и Иза берёт её. Затем Миши берёт руку Изы и машет маме, приглашая присоединиться. Один за другим мы встаём в привычный круг. Лилиана читает свою любимую молитву, а мы повторяем за ней. Большинство из нас уже знает слова. Затем незнакомая женщина предлагает спеть на креольском. Песня вырывается у неё из груди, и все мы смахиваем слёзы. А затем Лилиана начинает перечислять всех тех из нашей клетки, кого мы потеряли – либо на жатве, либо из-за работ в шахте, голода и едкой пыли, которая медленно убивает всех нас.

Каждый из нас называет имена. Иногда наши голоса накладываются друг на друга; иногда в голосе слышится горечь, которая громче любых слов. Когда я называю имена родителей, Кенна гладит меня по спине. Затем она перечисляет свою мать, отца и двух пропавших братьев, и я прижимаюсь щекой к её плечу, пытаясь хоть немного смягчить её боль. Но её снова одолевает приступ кашля, и она выходит из круга, чтобы отдышаться.

– А как насчёт молитвы за страдающих? – спрашивает Иза.

Лилиана прижимает руку к сердцу.

– Да, – говорит Лилиана. – Обязательно. Ты хочешь что-то сказать?

Иза накручивает несколько прядей волос себе на палец и смотрит в землю, внезапно снова чувствуя неловкость и застенчивость. С ней такое было всегда до того, как мы открыли свою школу.

– Я хочу, чтобы сеньорита Кенна перестала кашлять.

– Я в порядке! – хрипит Кенна.

– Да, да, – говорит Лилиана. – Давайте исцелим нашу дорогую Кенну своим дыханием, – она делает паузу, чтобы глубоко вздохнуть, и многие из нас повторяют её слова, а потом она продолжает. – Кто-нибудь хочет ещё о чём-нибудь помолиться? Или о ком-нибудь, кто нуждается в исцелении?

Все начинают говорить – сначала неуверенно. У меня не получается разобрать всех слов, потому что говорят тихо и тяжело от беспокойства. Почему-то мне кажется ненужным называть больных, у которых, возможно, есть шанс выжить. Мёртвые, по крайней мере, знают, что они в безопасности.

– А как же она? – кричит Миши.

Все взгляды обращаются к пальчику крошечной девочки, указывающему на скорчившуюся фигурку в углу. Это белая девушка, которую привезли вчера. По крайней мере, мне так кажется. Её почти не узнать, она вся сплошное месиво из засохшей крови и синяков. Одна сторона её лица настолько опухла, что она не может сомкнуть губы.

Слышно несколько громких вздохов других женщин. Что бы мы ни думали или предполагали о ней, ясно, что ей сейчас тоже больно.

– Да, давайте помолимся и за неё, – говорит Лилиана. – За всех тех, кому сейчас больно.

Так мы и делаем – по крайней мере, те из нас, кто ещё стоит на ногах.

Джесс