Я заканчиваю потрошить рыбу и нанизываю ее на прут. Беа протягивает руку, когда я возвращаюсь к огню, но я прохожу мимо, усаживаясь со своей стороны пламени и удерживая рыбу над углями.

Она откидывается назад, изучая меня, пока я медленно вращаю прут.

— Не знала, что ты такой джентльмен, — произносит она с игривой усмешкой, и я прикусываю щеку изнутри. Она издевается надо мной. Она ведь прекрасно знает, что я никакой не джентльмен, ради богинь. Я здесь для того, чтобы убить ее.

Так почему же ты купил ей платье и собрал для ее постели мох? Почему ты жаришь ей рыбу?

Я ощетиниваюсь от собственных мыслей. Я веду себя так, как подобает мужчине — пленница перед тобой или нет.

Впервые я рад, что мой дан правды исчез. Ведь без него я могу хотя бы притвориться, будто не лгу самому себе.

— Дело вовсе не в том, чтобы быть джентльменом, — я медленно поворачиваю рыбу, пытаясь не обращать на нее внимания, но она подается вперед, сверля меня взглядом. Я сглатываю. — Я просто привык заботиться о людях, вот и всё.

Она скрещивает руки на коленях и кладет на них подбородок.

— Вот как? — спрашивает она, явно проявив живой интерес.

Я издаю неопределенный звук, не желая выкладывать о себе больше, чем необходимо.

— Ну же? И о ком же ты заботишься? — настаивает она, хотя выглядит немного нервной. Ее ноги постукивают по земле, а губы плотно сжаты. Думаю, она боится зайти слишком далеко. Боится, что я отступлю назад, разрушив то хрупкое понимание, что возникло между нами с тех пор, как я узнал: она не собиралась никого убивать. Должно быть, это такой соблазн — заполнить тишину разговором после стольких лет одиночества.

Я позволяю себе встретиться с ней взглядом и тут же жалею об этом. Она перестает постукивать ногами, а на ее лице появляется смущение. Она отводит глаза, делая вид, будто изучает собственный подол, и позволяет волосам упасть на лицо, чтобы скрыть румянец.

Мне не нравится, как этот румянец на ее щеках согревает мою грудь. От него в паху начинает покалывать.

Марсайли.

Ее имя обрушивается на меня с внезапной силой, и вина тут же подавляет любые зачатки желания в моей крови.

— Я старший из восьмерых, — говорю я, чувствуя необходимость переключиться на что-то другое.

Ее глаза загораются, а я тяжело вздыхаю.

— Мои родители умерли несколько лет назад, как раз когда родилась моя младшая сестренка. После этого я заботился о братьях и сестрой, пока моя тетя с дядей не переехали ближе, чтобы помочь. Саорси я вырастил практически сам.

Беа улыбается мне так лучезарно, что мне приходится отвести взгляд.

— Держу пари, ты чудесный брат. Представляю, как сильно братья и сестры скучают по тебе.

Горло сжимает от этого комплимента. Я представляю лицо Саорси. Ее пухлые щеки и крошечные ямочки на щеках.

— Не уверен насчет этого. Думаю, большинство из них считают меня слишком непреклонным. Я заставлял их всех заканчивать учебу. Не разрешал им проказничать.

Она смеется, и этот звук пронзает меня прямо между ребрами.

— Разве это так уж ужасно? Брат, который заботится о тебе настолько, что следит за твоей безопасностью и образованием. Ты ведь мог быть как тот муж, которого ты прогнал, Хамиш. Или мог вовсе о них не заботиться.

— Да, пожалуй. Но мои братья и сестры не похожи на меня. Они всегда говорили, что я слишком сурово смотрю на мир. Черное и белое, без каких-либо полутонов.

Она притворяется шокированной, широко раскрывая глаза и прижимая руку к сердцу.

— Да ну. Не может быть.

Я сдерживаю смешок.

— Ага. Они вечно ворчали, когда я наказывал их за проказы. Говорили: какая разница, до или после завтрака подоены коровы и ухожен ли сад.

Беа кивает, пока я говорю, вглядываясь в меня так напряженно, будто пытается заглянуть мне под кожу.

— Но я говорил им: есть правильное и неправильное. Если существуют правила, им нужно следовать, иначе мы ничем не лучше зверей, — произношу я, и часть привычного напряжения в груди немного отпускает. Словно если она поймет мои мотивы — не только в отношении нее, но и во всем остальном, — мне будет проще сделать то, что должно быть сделано.

Она откидывается назад, скрестив руки.

— Похоже, ты был создан для того, чтобы стать стражником. Они злились на тебя за это? За ту самую жесткость, о которой ты говоришь?

— Нет.

Я невольно улыбаюсь, представляя, как Саорси показывает мне язык, когда я заставил ее убираться за то, что она забросила работу по дому. Тогда она швырнула в меня пригоршню мыльной пены из таза. Всегда была озорной, даже когда я сердился.

— Думаю, мне бы хотелось, чтобы о ком-то заботились достаточно сильно, чтобы вырастить хорошим человеком. Может, если бы у меня было так…

Ее глаза туманится.

— Разве твои родители о тебе не заботились?

Она сглатывает, и ее ответная улыбка получается грустной.

— Мои родители погибли, когда мне было восемь. Меня некому было взять к себе, так что меня подбросили к Храму Ткачихи.

— Ты была посвящена ей? — спрашиваю я.