Я уже почти готова спросить его об этом, но что-то в его осанке останавливает меня, хотя выносить эту тишину становится почти невыносимо. Она хуже одиночества. Другая, насквозь пропитанная напряжением. Наполненная скрытым смыслом, пусть я пока и не понимаю каким.

Мне казалось, предложить ему рыбу было добрым поступком. В конце концов, он сам ее приготовил. И я надеялась, что между нами зарождается нечто большее, чем просто терпимость друг к другу. Подобие дружбы. Во время нашей первой встречи он открылся мне куда больше, чем я ожидала — рассказал о своих братьях и сестрах, а когда я делилась воспоминаниями о собственном детстве, слушал по-настоящему внимательно.

Он снова делает резкий взмах ножом, и крыло птицы надламывается пополам.

— Проклятье! — ругается он и швыряет кусок дерева прямо в костер.

— Всё в порядке? — наконец не выдерживаю я, прерывая молчание.

Его голова резком вскидывается вверх, словно он успел забыть, что я прикована здесь цепью. Он смотрит на меня чуть дольше, чем следует, но я не отвожу взгляд.

— Нормально, — бросает он, подбирая мозолистыми пальцами новый брусок.

В груди клокочет раздражение, хотя я уже не уверена — мое оно или его.

— Тогда почему ты постоянно отламываешь крылья своим птицам? — прямо спрашиваю я, больше не в силах терпеть его избегания.

Его челюсть напрягается, и он берет следующий брусок.

— Потому что у меня черт побери не получается сделать ее нормально.

Мой дан правды вспыхивает внутри, но я не обличаю его во лжи.

— Ты уверен, что дело не в злости? — интересуюсь я.

Он делает глубокий, свирепый срез. Потом еще один.

— Кто сказал, что я злюсь?

Я позволяю молчанию стать ответом.

Он сердито зыркает на меня, а я расправляю плечи. Всё это зашло слишком далеко: его неспособность посмотреть мне в глаза, его движения, полные ярости и досады.

— Ну так разве нет? Ты злишься, что я позвала тебя разделить со мной еду. С тех пор ты едва вымолвил мне хоть слово. Я ничего такого не имела в виду. Просто у меня была еда, и я была готова поделиться. Я знаю, я твоя пленница, и когда придет время, ты меня убьешь. Но разве мы не можем хотя бы вести себя друг с другом по-человечески, пока этого не случилось?

Он замирает.

— Разве я вел себя не по-человечески? — переспрашивает он, и в его глазах вспыхивает темный огонек. — Разве я не принес тебе новое платье? Не дал одеяло? Дважды? — Он прижимает лезвие к деревянному бруску, собираясь полоснуть, но останавливается, раздувая ноздри. — Разве я не спас тебе жизнь? — его голос звучит грубо, так, будто все эти поступки дались ему с огромным трудом и вовсе не принесли никакой радости.

Я пожав плечами, чувствуя ответное раздражение.

— Ну, насчет последнего — едва ли, учитывая, что умереть я не могу.

И тут я это замечаю — тот миг, когда пелена гнева на его лице трескается. Он не то чтобы улыбается, но уголки его губ едва заметно приподнимаются, а мрачная тьма во взгляде сменяется чем-то похожим на озорство.

— Ты была к этому довольно близка, — ворчит он, откидываясь назад и тяжело вздыхая.

Я выдыхаю, и мои плечи опускаются: лед между нами начинает понемногу таять. Следующие движения его ножа становятся куда мягче и аккуратнее.

— Я не злюсь на тебя. Или, — он трет заднюю часть шеи, — сам не знаю. Может, и злюсь.

Он вовремя одергивает себя, прежде чем мой дан успевает предупредить меня о лжи. Он смотрит в костер, его челюсти ходят ходуном, словно он взвешивает, что еще сказать. Сколько всего еще мне выложить.

Просто скажи это, — молит мое сердце. — Скажи хоть что-нибудь.

— Ничего страшного, если ты злишься на меня. Я выдержу, — тихо говорю я, и он закрывает глаза, почти так, будто эти слова делают ему больно. Но это правда. Я не настолько наивна, чтобы верить, будто он откажется ради меня от своего долга. Не этот человек, для которого справедливость превыше всего, а простые правила закона кажутся незыблемыми.

Мне не нужно, чтобы он предавал себя ради меня, но было бы неплохо оставаться хоть в каком-то подобии дружбы до того момента, когда ему придется исполнить то, что от него требуется.

Будем надеяться, что к тому времени я успею завершить заклинание, и этот день вообще никогда не настанет.

В лесу раздается шорох, и Бреннен вскакивает на ноги, положив руку на рукоять меча.

— Назови себя! — требует он, и я гадаю, откуда он знает, что это человек. Все, что слышу я — смутное шуршание, вполне объяснимое каким-нибудь зверем, но Бреннен донельзя напряжен. Может, у него есть дан чутья на опасность? Или усиленный слух?

— Это всего лишь я, — раздается глубокий голос, и Бреннен заметно расслабляется.

В поляну выходит мужчина. Красивый. Крепкий, с короткой стрижкой и яркими карими глазами. Он кажется знакомым, и я пытаюсь вспомнить, где его видела. От него исходит какая-то доброта, и я сразу проникаюсь к нему симпатией, даже несмотря на то, что через дан на моей ноге проносится острая вспышка боли.

— Тео, — бросает Бреннен, хмурясь и поднимаясь на ноги. — Всё в порядке? Что-то случилось?

Мужчина, которого Бреннен назвал Тео, поднимает руки.