Его взгляд падает на мое промокшее платье и замирает. Кожа начинает гореть от осознания происходящего: его глаза прикованы к ткани, облепившей грудь и обрисовывающей куда больше, чем мне хотелось бы. Мое дыхание становится чаще, движения груди под платьем вызывают волну мурашек на чувствительной коже. Его кадык судорожно дергается, и он резко отводит взгляд, словно обрывая мысль на полуслове. Потирая порез на ладони, он подходит к стопке одежды и начинает в ней копаться. Он едва ли смотрит, что выбирает, протягивает мне зеленую тунику с длинными рукавами и выходит из палатки, упорно избегая смотреть на меня.

Я так и стою в оцепенении. Он отдал мне свою рубашку. Новую, плотную рубашку, на которой нет ни пятен, ни грязи. Я подношу ее к носу, делаю глубокий вдох, и меня окутывает запах можжевельника, дыма и металла — запах Бреннена. Я улавливала его нотки на ветру, когда он стоял выше по течению, но вдыхать этот аромат вот так заставляет голову идти кругом. Ткань невероятно мягкая, и я трусь о нее щекой.

На мгновение в голове проносится образ Бреннена, облаченного в эту рубашку. Этот запах окутывает меня, потому что его руки обвивают меня вокруг. Потому что он…

Нет. Я мотаю головой, прогоняя эту мысль прочь. Почему я думаю о таком? Представляю, как он прикасается ко мне? Воспринимаю его не просто как долг? Почему сейчас, когда я не думала о мужчинах дольше, чем живут иные люди?

Дело лишь в его близости? В том, что рядом со мной уже несколько недель находится сильный мужчина, воин? Или в том, что он не просто воитель, а человек чести? Кто-то куда более глубокий, чем я могла себе представить за стеной ярости, с которой он сюда явился. Стеной, в которой я начинаю замечать трещины.

Я сглатываю, кивая сама себе. Должно быть, дело в этом. Бреннен — хороший человек, а я была лишена мужского внимания целый век. Реакция вполне естественная. По крайней мере, я пытаюсь в это верить.

Притворяясь, будто это вовсе не его одежда, я сбрасываю мокрое платье, натягиваю тунику и складываю свои вещи на кучу Бреннена. Туника оказывается мне страшно велика — комично просторная, она свисает до самых колен, и я стараюсь не думать о том, какими же мускулистыми должны быть его руки и грудь, чтобы заполнять ее так ладно.

Я пытаюсь отогнать эту мысль, но делать вид, будто вещи не его, больше не получается.

Дыхание становится поверхностным. Это слишком интимно. Несомненно интимно, и мои щеки вспыхивают, когда я откидываю полог палатки, возвращаюсь к своей постели и как можно быстрее забираюсь под одеяние. Я не смотрю на Бреннен, но чувствую его взгляд на себе, пока он возвращается в свое укрытие. В желудке все скручивается, но я игнорирую это, натягиваю одеяние на голову и вглядываюсь в Загробный мир, выискивая черное пятно, в существовании которого была так уверена.

Хотя бы что-то, что докажет: я не схожу с ума снова.

37 БЕА

Бреннен ушел за припасами, поэтому, как и в каждый другой раз, когда он покидал долину с тех пор, как перенес свою палатку ближе, я коротаю время, перебирая его вещи. Хотя свое оружие он по-прежнему прячет за полым бревном, вне досягаемости для меня, остальное имущество разбросано так, словно он все еще здесь. На его столе лежит недорезанная фигурка, небрежная стопка пергаментов и баночка с чернилами.

Из любопытства я пролистываю страницы. Это записи обо мне. Всё, что я говорила и делала, каталог бессмысленных поступков.

Я швыряю их обратно на дерево, закатывая глаза, и запускаю руки между аккуратно сложенными в углу одеялами — пусто. Шарю под его спальным мешком. В запасной одежде. Если у него и есть именной кулон, то он либо постоянно при нем, либо, что куда вероятнее, остался там, где его дом. Да и ничего похожего на нарушенное обещание мне отыскать не удается.

Лолли издает низкий рокот, и я выглядываю из палатки, ложась у костра. Сегодня она какая-то вялая. Почти ленивая. Летит длинными, плавными дугами, кружа над долиной. Ее присутствие стало для меня утешением, и даже Бреннен, кажется, к ней привык.

В памяти вспыхивает его образ — боль на лице, когда он пытался подобрать слова для письма сестре Бетти. Мне по-прежнему не слишком нравится его суровый нрав и частые вспышки гнева, но ненавидеть его становится всё труднее. Нельзя отрицать: он хороший, достойный человек. Тот, кто всегда старается поступать правильно. Я прекрасно понимаю, что ни одно его слово не облегчит боль Лиллиан, но, возможно, это помогло унять то, что терзает его самого. Я вспоминаю фотографию родителей Бетти и надеюсь, что Проводник привел ее прямиком к ним для воссоединения.

Я резко сажусь. Фотография. Как я могла забыть про фотографию?

Фотография, которую я принесла с собой.

Предвкушение обжигает кожу — опасные искры надежды.

Мы так и не смогли найти этому объяснение. Меня ведь там на самом деле не было. Мое тело все это время оставалось здесь. Бреннен подтвердил это, но снимок все равно вернулся со мной, зажатый в руках.