Стоит мне потревожить память, как в голове начинают эхом отдаваться крики, и я морщусь, отгоняя эти мысли. Каждый раз, когда я пытаюсь найти ответы, разум снова предает меня. Но неужели ответ действительно спрятан где-то в глубинах моего сознания?

От одной мыслей об этих воспоминаниях крики нарастают до оглушительного рева, и я закусываю губу, отталкивая их подальше, пока боль не стала невыносимой. Я хватаю несколько камней и пытаюсь сложить их в пирамидку, но успеваю поставить лишь четыре, прежде чем они с грохотом рассыпаются. Они слишком круглые, и я начинаю шарить в поиске более подходящих, отчаянно нуждаясь хоть в каком-то отвлечении.

Но взгляд Бреннена снова заставляет мое лицо гореть, и я оставляя поиски, борясь с румянцем, ползущим по шее. Уголки его губ опускаются в выражении, похожем на беспокойство, и это далеко не в первый раз выбивает меня из колеи. Этот мужчина, чья единственная цель здесь — убить меня, кажется, искренне заботится о том, не причиняю ли я себе боль. Не страдаю ли.

— Тебе больно? — низким, хриплым голосом спрашивает он. Его взгляд падает на мою лодыжку. — Если железо до сих пор донимает тебя, я могу принести еще коры ивы.

Я тру виски.

— Нет. Дело не в этом. Просто… — я умолкаю и делаю глубокий вдоха.

Какая-то часть меня жаждет искренности с ним. Ранее мне уже было легче от того, что я призналась, как именно сбежала от реки. Поделиться с кем-то наболевшим — это приятно, и мне хочется рассказать ему, как сильно меня преследуют те редкие крохи памяти, что удается удержать.

— Крики вернулись, — качаю головой я. — Я думала о них. О тех людях, которых убила.

Он откидывается назад, изучая меня так, будто удивлен моей готовности к откровенности.

— Ты часто о них думаешь?

— Каждый день, — отвечаю я, хватаясь за подол платья и водя пальцами по ткани, лишь бы не смотреть на него.

Там зияет дыра, которую я все никак не соберусь заштопать, избегая необходимости снова просить Бреннен вернуть мою иглу. Она стала настолько большой, что в нее теперь пролезают четыре пальца, и латать ее нужно срочно.

— Я… эм… Могу я получить свою иглу обратно? — спрашиваю я, приподнимая край с пробоиной. — Ты говорил, что если она снова понадобится, стоит только попросить. Кажется, этот момент настал, — лепечу я, сбиваясь.

Сама не понимаю, почему его присутствие заставляет меня чувствовать себя такой неуверенной. Словно каждое мое движение и слово — сплошная неловкая нелепость.

Он в упор смотрит на прореху, и единственное движение — это мерный подъем и опускание его груди. От его молчания в желудке снова начинает пузыриться тревога, и я спешу заполнить пустоту:

— Видишь ли, когда у тебя всего один наряд, о нем приходится заботиться. Но я знаю, что делаю. Я запросто ее починю. Только надо сделать это сейчас, пока она не разошлась еще больше и…

— Ты правда носила это платье целых сто лет? — перебивает он.

Я провожу пальцами по изношенной ткани.

— Ага. Думаю, тут замешана какая-то магия — она не дает ему окончательно истлеть. Но зашивать все равно приходится.

Он смотрит на разноцветные заплатки из ниток, которыми усеяна вся юбка — все прилажено из того, что удалось найти. На долгий миг его взгляд отрывается от меня и падает на его собственную руку. На тот самый порез, о котором у меня так и не хватило смелости спросить снова. Он выглядит нарочитым, особенно теперь, когда поверх старого шрама лег новый — свежий, которого еще не было, когда он уходил в свою палатку прошлой ночью.

Он на секунду прикрывает глаза, челюсти напрягаются, а затем он запускает руку в голенище сапога и вытаскивает оттуда сверток ткани. С моих губ срывается смешок.

Его глаза округляются, а затем сужаются.

— Что?

— Ты серьезно прятал иглу у себя на теле? — спрашиваю я, разворачиваясь к нему лицом и делая вид, будто зажимаю между пальцами иглу и мечу ее в него, как дротик. — Боялся, что я тебя ею зарежу? Разве ты не Ан-Архей?

Он пронизывает меня взглядом.

— Я думал, ты попытаешься, — ворчит он, перебрасывая узелок через костер.

Я не упускаю из виду его выбор времени. Не думаю, а думал. Это слово укутывает меня теплом, словно кокон.

Я поднимаюсь, подхожу к своему камню-подушке, приподнимаю его и достаю сверху катушку ниток. Бреннен снова следит за мной взглядом, и я демонстрирую катушку.

— Боишься, что я тебя удавлю ею? — спрашиваю я, и в уголках его губ пробивается усмешка.

Мое сердце пропускает удар, а шею заливает горячая волна. Мысленно крою себя последними словами, сгорая от стыда. Можно подумать, мужчины никогда в жизни на меня не смотрели — судя по тому, как мое тело реагирует на полуулыбку. Да и не полуулыбку вовсе. Так, едва уловимый намек, настолько мимолетный, что я вполне могла его и вообразить.

Хотя, если честно, дело вовсе не в том, что на меня смотрит мужчина.

Дело в этом мужчине. Румянец вспыхивает с новой силой.