— Нет. Я никогда, ни за что не пожелала бы прервать чью-то жизнь. Но это не отменяет факта: я это сделала. Погубила столько людей. Я все еще чувствую спину той женщины прижатой к своей груди. Холод рукояти кинжала в руке, — она содрогается, и лицо ее бледнеет. — Резать горло совсем не так, как кажется со стороны. Это не гладко, требуется на удивление много сил. Это ощущение преследует меня по пятам. Я выронила кинжал, как только поняла, что натворила, и попыталась ей помочь, но было уже поздно.

Меня мутит от слов Беи. От ее описания того, каково это — оборвать не просто чью-то случайную жизнь, а жизнь Марсайли. В глазах начинает двоиться, в голове шумит, словно я бреду сквозь густой туман, окутавший проклятую долину.

— Ты не можешь объяснить, почему ты их убила, потому что сама не знаешь. Ты не помнишь, — эти слова срываются с губ скорее как утверждение, чем как вопрос, хриплым шепотом, обращенным почти к самому себе.

Может ли то, о чем она говорит, оказаться правдой? Неужели она действительно не выбирала ничьих смертей?

Сердце колотится в груди, оплетенное неизвестным мне доселе чувством. Не растерянность. И не сожаление со стыдом, а странная, удушающая смесь их всех, крепнущая с каждой секундой. И впервые с тех пор, как она забрала его, я жалею, что лишился своего дана правды.

— Но причина все-таки есть, — произносит она, обхватив себя руками за плечи, будто пытается удержать разваливающееся на части тело. — Что-то со мной не так, Бреннен. Я просто не понимаю что. Я никогда не хотела никому причинять боль. Никогда. И все же, стоило мне перестать быть привязанной к этой реке, как все именно так и случилось. Быть может, проклятие, сковавшее меня здесь, отравило мою душу. Или она была испорчена еще задолго до этого. Может быть, у побега с этих берегов куда более страшные последствия, чем говорили девы Судьбы.

— Вот почему ты жаждешь смерти, — произношу я срывающимся голосом, и она наконец поднимает на меня глаза, одаривая печальной улыбкой.

— Да. Именно так. Я же говорила: я не хочу никого ранить, и это чистая правда. Но я не хочу и оставаться здесь, проживая жизнь в вечном стыде, когда вина выедает меня изнутри. Никто не должен жить вечно. Вечно страдать. Мне бы хотелось думать, что перед уходом я сумею отдать свой долг Верховной Богине. И что там, в Загробном мире, я наконец обрету покой, которого мне никогда не сыскать здесь.

Мои мысли несутся вскачь, и в защитном щите моей ярости появляются первые тонкие трещины.

Когда она снова отворачивается, ее глаза наполняются слезами.

— Этого достаточно, чтобы утолить твое любопытство? Ты перестанешь расспрашивать меня о той ночи? — спрашивает она, сглатывая слюну.

Она из последних сил старается не заплакать, удержать слезы на ресницах. Губы начинают дрожать, и она плотно сжимает их.

Я киваю, чувствуя: если надавить сильнее, я больше ничего от нее не добьюсь. Не сейчас, когда она выглядит такой надломленной и уязвимой. Когда она действительно словно бы ничего не помнит. О чем ее вообще спрашивать? Жалеет ли она о содеянном? И так ясно, как день, что жалеет. Что отдала бы все, чтобы повернуть время вспять.

Трещины в моей решимости расползаются дальше, пуская новые ветвистые побеги.

Я поднимаюсь на ноги.

— Я пойду поохочусь. — Я прочищаю горло, чувствуя, как плечи давит тяжкий груз. — Принести тебе чего-нибудь? — спрашиваю я.

Она ест редко. Хотя, возможно, ей это просто не нужно. Не так, как остальным смертным. Сама же говорила, что ее тело не меняется.

Она шмыгает носом, прочищает горло и украдкой вытирает глаза тыльной стороной ладони.

— Нет. Я не хочу есть.

— Ладно, — бросаю я, хотя самому кусок в горло не лезет.

Я не могу представить, как сейчас буду что-то есть, но мне необходимо двигаться. Выплеснуть хотя бы часть того дискомфорта, что разрастается внутри, потому что вдруг все вокруг стало невероятно сложным. Потому что Беа — вовсе не монстр. Быть может, она тронулась умом от своего проклятия. Опасна, безусловно. Но каждая клеточка моего тела сейчас кричит о том, что она никогда не собиралась никого убивать, и теперь у меня есть доказательства: она не та мерзкая, хладнокровная убийца, какой мне ее описывали.

Она — просто жертва собственного разума, и это меняет абсолютно всё.

Но что еще хуже — это не меняет ничего.

34 БРЕННЕН

Я забрасываю охоту спустя час блужданий по долине, слишком погруженный в собственные мысли, чтобы сосредоточиться на следе или вообще на чем-либо. Устроившись за своим письменным столом, я достаю перо и пергамент. И все же, глядя на бумагу, я не в силах вытолкнуть из себя ни единого слова. Она остается пустой, абсолютно чистой. Что тут вообще скажешь?

Кажется, будто я играю в игру, в которой у меня нет шансов на победу. Я должен хоть чем-то отчитаться перед Каллех, но чем? Рассказать ей, что у Прачки теперь несколько моих данов? Что та умоляла меня попросить Ткачиху прекратить истязать ее видениями радости и жизни?

Я вздыхаю, растирая щетину на подбородке, и всё же беру перо.

Каллех,

Надеюсь, это письмо застанет вас в здравии. Пишу, чтобы известить: с Прачкой что-то произошло. Ей являются видения жизни перед смертями, которые не укладываются в привычный узор.