— Ты прекрасно знаешь, что натворила. И упорно молчишь об этом, — я встречаюсь с ней взглядом. — Я больше не могу так продолжать. Разговаривать с тобой так, будто ты не убийца. Делить с тобой один костер, зная, что твои руки обагрены пролитой кровью. Мне нужно, чтобы ты наконец рассказала, почему ты убила тех людей.

Мой голос звучит твердо, а вопрос задан расчетливо. Похоже, воспоминания о причинах ее убийств причиняют ей подлинный дискомфорт.

Может быть, если надавить сильнее, она сломается.

Она подтверждает мои догадки: зажмурившись, она морщится, а ее губы кривятся в болезненной гримасе.

— Сколько раз я должна повторять тебе одно и то же?

— В этом-то вся и проблема, — делаю я шаг вперед, а мой голос падает до сурового рокота. — Я знаю о произошедшем не больше, чем в тот самый день, когда явился к этой проклятой Судьбами реке. Ты не сказала мне ничего.

Она смотрит мне прямо в глаза, не отступая ни на дюйм.

— Ты тоже ничего не рассказываешь. С какой стати мне говорить тебе, почему я это сделала, если ты отказываешься объяснить, почему это имеет для тебя такое значение?

Я качаю головой. Не меня допрашивают. Не я должен давать кому-то ответы.

— Меня сюда отправили за информацией. Назови мне причину.

— Я не могу! — кричит она, зажимая уши руками и начиная раскачиваться из стороны в сторону.

— Да. Ты уже говорила это. Но почему? Почему не можешь? — настаиваю я, давя сильнее.

Я не отступлю. Не в этот раз.

Она качает головой, и по ее щеке скользит слеза.

— Ты не поймешь.

Я игнорирую то, как ее слезы завязывают узел в моем желудке, в то время как глубоко в груди вспыхивает искра надежды. Значит, причина все-таки есть.

— Тогда заставь меня понять! — я со злости швыряю флягу на землю, и от удара во все стороны разлетаются мелкие камешки.

Долина словно задерживает дыхание, замирает и сама Беа.

Я понижаю голос.

— Расскажи мне, почему ты их убила, — повторяю я с железной решимостью.

Сквозь очевидную боль она стискивает зубы.

— Пожалуйста, хватит, — умоляет она, шаря пальцами по земле, будто ищет за что ухватиться. За что-то, что вернет ей почву под ногами. — Перестань меня об этом спрашивать. Умоляю. Я не могу выворачивать себя наизнанку ради тебя. Неужели ты не видишь? — Она широко раскидывает руки, и ее лицо искажается от отчаяния. — Я не могу ковыряться в самых темных уголках своей души, продираться сквозь собственную боль только для того, чтобы ты обрел успокоение, нашел ответы или исполнил свой долг. Вот что ты со мной делаешь, когда спрашиваешь об этом. Ты причиняешь мне боль.

Тонкая струйка крови течет у нее из носа, и я замираю. Не только из-за крови — из-за ее слов.

— Беа, — произношу я, и ее имя ложится на горло осколком стекла.

Ее боль просачивается в меня, потому что я не такой. Я не тот, кто приносит людям страдания. И все же — разве она не заслуживает моих расспросов? Она утаивает ответы. То, что мне необходимо знать.

Жесткость в моем голосе пробивается сквозь ее страдания — ровно настолько, чтобы она снова посмотрела мне в глаза.

— Что ты чувствуешь, когда вспоминаешь тот день? — спрашиваю я.

Она сглатывает. Я выдерживаю ее взгляд и делаю шаг ближе.

— Прошу. Что происходит в твоей голове, когда ты думаешь об этом? — повторяю я, на этот раз намного мягче.

Она вытирает нос тыльной стороной ладони, а затем долго-долго смотрит на кровь, словно прошла целая вечность.

— Я слышу их крики, — шепчет она, избегая смотреть на меня. Ее рука начинает дрожать. — Их мольбы о помощи. Они царапают меня изнутри черепной коробки, давят на стенки, пока не начинает казаться, что голова сейчас треснет пополам.

Она поднимает на меня глаза.

— Я чувствую их боль, их кровь — горячую и липкую на своих руках, стекающую до самых локтей.

Мои пальцы сжимаются в кулаки при одном упоминании крови Марсайли, и я перевожу взгляд на ее руки. На то, как багровые пятна покрывают всю поверхность ее ладоней, тонкими ручейками поднимаясь по предплечьям.

— Ты ведешь себя так, будто тебя мучает сам факт их гибели.

— Так и есть! — вырывается у нее со злостью, и в голосе вспыхивает подлинный огонь. Огонь, который, как мне казалось, она не может подделать.

Я в отчаянии провожу рукой по лицу. Разве убийца может так раскаиваться? Разве собственное тело станет восставать против того, что он совершил?

— Но ты же убила их. Разве нет?

Воздух становится тяжелым, пока я жду ответа, и какая-то часть меня отчаянно надеется, что она все отрицает. Надеется, что это дикое недоразумение и мое внутреннее чутье меня не подвело. Что она действительно не способна на такое насилие. Что произошло что-то другое, способное объяснить весь тот ужас той ночи.

И все же… разве она не убивала раньше? Сто лет назад, когда оборвала жизни своего друга и своего возлюбленного?

— Да, — говорит она, и ее глаза наполняются слезами. — Я сделала это.

Моя надежда падает вниз, словно капля раскаленного железа, брошенная в воду, и тут же затвердевает комочком злости.