— Тогда скажи мне почему, — требую я резким голосом. — Скажи почему, и, может быть, я смогу понять. Может быть, я сумею тебе помочь.

— Я не могу… — ее голос срывается.

— Скажи мне хоть что-нибудь. Что ты хотела от этого получить? Как ты выбирала жертв? И как, черт возьми, тебе удалось выбраться из этой долины?

Ее взгляд метко цепляется за мои глаза, и она судорожно втягивает воздух.

— Если я кое-что тебе расскажу. Всего одну вещь — ты перестанешь меня истязать?

Я делаю вид, что размышляю над ее предложением, хотя на самом деле всё так и было задумано с самого начала. Этот план родился у меня вчера ночью долгими часами, когда сон не шел ко мне, а порез на ладони не переставая пульсировал. Если я не могу заставить ее признаться, почему она это совершила, возможно, мне удастся дожать ее в надежде вытянуть хоть какую-то крупицу информации, способную закрыть бреши в этой истории.

— На какое-то время, — отвечаю я, скрещивая руки на груди.

Она кивает, сжав зубы до белых желваков, и поднимает с земли камень. Покрутив его в пальцах, она исподлобья смотрит на меня.

— Ну? — подгоняю я.

Она приоткрывает рот, но тут же умолкает.

— Пожалуйста, присядь. Я не могу думать, когда ты нависаешь надо мной вот так. Ты такой… — она неопределенно взмахивает рукой, но не договаривает.

Какой такой? — проносится в голове. Сердитый? Грозный? Я даже не активировал свой дан ужаса. Она понятия не имеет, каким страшным я могу быть, если захочу.

— Ладно, — бросаю я и тяжело опускаюсь спиной на бревно.

Она оставляет камень в покое и начинает шарить по земле в поисках других. Набирает несколько штук и принимается выкладывать из них каменную пирамидку — каирн. Проходит несколько мгновений, прежде чем она вновь обретает дар речи: к тому моменту башенка из камней вырастает уже на семь уровней в высоту.

— До того как я убила тех людей, у меня не было цепи.

Предвкушение покалывает плечи. Одно-единственное предложение дает мне больше информации, чем я узнал за всё время пребывания здесь.

— У меня, конечно, были границы внутри этой долины, но простирались они гораздо дальше. Подойти к Загробному миру так близко, как сейчас, я не могла, зато мне разрешалось подниматься вон туда, за поворот, — она указывает вверх по течению. — Я могла углубляться в лес, до самого подножья каменистого хребта.

Я убираю каждое слово в свою мысленный закрома.

— Ты никогда не переступала границы?

Она усмехается.

— Я пыталась, но не могла. Они защищены чарами Судеб: даны вырезаны прямо на стволах ножами, обмакнутыми в мою собственную кровь. Кажется, это связывает мою жизненную силу с самой долиной — моя кровь пропитывает деревья, уходит в их корни и в саму землю. Я чувствовала эту связь каждый раз, когда подбиралась слишком близко к черте. И все равно это было чудесно, — произносит она с неожиданной тоской. — По сравнению с теперешним — во всяком случае. Моя постель была мягкой, полной мха, сколько смогла бы собрать. Я могла охотиться. Следовать за рыбой и смотреть, как птицы летают над лесом.

Она замолкает, а ее взгляд случайно падает на противоположный берег реки.

— Однажды разразилась буря. Ветер был такой силы, какой я отроду не видывала. Деревья вырывало с корнями и перебрасывало через всю реку. На одном из них держалась охранная руна. Я почувствовала это, когда граница рухнула. В груди что-то оборвалось, и в одно мгновение я оказалась свободна. Я не думала ни о чем. Не предполагала, что побег из долины обойдется мне так дорого. Что это приведет ко всему этому ужасу, — ее глаза стекленеют, когда она указывает на берег и тяжелую цепь.

— Барьеры, закрывающие Загробный мир, устояли, так что я нашла упавшее дерево и проскользнула через брешь. Угнала лошадь и мчалась вперед, пока не выбилась из сил. Я была так голодна и так боялась не найти укрытия. Думаю, в глубине души я знала, что от Судеб не убежать. Не навсегда, — она умолкает, обрывая фразу на полуслове.

— Что было дальше? — спрашиваю я тихо, стараясь не нарушить ее хрупкий транс.

Она закрывает глаза, и я гадаю, не слышит ли она сейчас те самые крики.

— Помню, как заснула, прислонившись к дереву. А потом — ничего. Ничего, пока в моей руке не оказался нож, а пальцы не обагрились кровью, когда я полоснула им по чьем-то горлу.

Мой пульс сбивается, во рту пересыхает.

— Ты сбежала не для того, чтобы кого-то убивать? — уточняю я.

Она морщится.