Он берет бутылку и два стакана.

— Это малиновка? — спрашивает он, и я опускаю взгляд на свои руки. Я даже не заметил, как зажал в пальцах резьбу, но вот она — крутится меж пальцев. Я прячу ее в карман.

— Да, — бросаю я сухо и отрезая любые расспросы. У меня нет никакого желания обсуждать с ним эту фигурку, и я хочу, чтобы он это понял.

— Моя матушка любила малиновок, — говорит он, поднимая бутылку, чтобы налить мне выпивку, но я поднимаю руку, останавливая его. Мне нужна ясная голова. Меня тревожат пропавшие женщины. Потеря моего дара, не говоря уже о письме Карательу, которое тяжелым камнем лежит в кармане.

— Как знаешь, — пожимает плечами Тео, убирая один из стаканов обратно за стойку. Я достаю письмо и кладу его на прилавок, пару раз постукивая по грубому дереву.

— У вас здесь наверняка бывает кто-то с почтой?

Тео протягивает руку.

— Почтальон заглядывает каждые четыре-пять дней. Я передам, он отправит.

— Это важно, — говорю я, отдавая послание. Тео кидает, наливает себе эль и обходит стойку, чтобы сесть рядом со мной. — О чем ты хотел поговорить? — спрашиваю я.

Он делает глоток.

— На самом деле о многом, — отвечает он, соединяя кончики пальцев домиком. — Во-первых, я хотел извиниться.

— Извиниться? — я хмурю брови.

— Я перешел черту, когда расспрашивал… когда мы говорили об утрате. Это не мое дело. Иногда я пытаюсь понять, что движет людьми. Почему они поступают так, а не иначе. Думаю, это из-за моего дара, хотя я не со зла. Я склонен слишком глубоко погружаться в чужие дела. Я просто пытаюсь помочь, но это не оправдание. Я был неправ.

Я отмахиваюсь.

— Все в порядке. Я… — я откашливаюсь. — Есть что-то еще?

У Тео дергается челюсть, и он сжимает кружку с эле обеими руками. Он медлит, словно взвешивая слова.

— Женщина, пропавшая из Донсграффа… — он вздыхает, ставит кружку и скрещивает руки на груди. — Я не хотел говорить ее мужу… В общем, я ему не доверяю. С этим парнем что-то не так. — Он нервно трет затылок.

— К чему ты клонишь, Тео? — спрашиваю я, подаваясь вперед.

Он встречается со мной взглядом, чуть приподнимая подбородок, но я не могу разобрать, вызов это или попытка казаться искренним.

— Я знаю, куда она ушла.

Мое тело каменеет.

— Куда?

Он смотрит мне в глаза, и в этот момент я замечаю в них промелькнувшее колебание.

— Куда она ушла, Тео? — спрашиваю я. Мой дар ужаса вспыхивает сам по себе, и лицо Тео мгновенно белеет.

— Она пошла к реке. — Его голос дрожит, и я усилием воли заставляю дар утихнуть, хотя пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

— Откуда ты знаешь?

Он на секунду отводит взгляд, но когда снова смотрит на меня, в его глазах появляется решимость, которой раньше не было. Он расправляет плечи.

— Потому что это я ее туда отправил.

Я вскакиваю по инстинкту, рука взлетает к рукояти меча, а табурет с грохотом падает на пол позади меня.

— Ты отправил невиновную женщину одну к убийце?! — выплевываю я в лицо ему.

Он поднимает руки.

— Бреннен. — Я каменею от того, как легко он произносит мое имя. — Она пришла сюда и расспрашивала о Прачке. Лицо в крови, глаз заплыл и почернел, губа разбита. Она то и дело оглядывалась через плечо, словно за ней кто-то гнался. Женщина была до смерти напугана. Она хотела знать, правдивы ли слухи. Может ли Прачка ответить на вопрос. Я сказал, что да, и объяснил, как туда добраться.

Я не упускаю из виду то, что он все-таки верит части легенды о Прачке — в то, что она способна дать ответы. Сколько вопросов задал ей я сам, на которые она отказалась отвечать? Еще одна деталь ее предания, искаженная временем?

Он сглатывает слюну, и я заставляю себя ждать, чувствуя, что это еще не конец истории.

— Я заставил ее пообещать, что она вернется после встречи с ней. Сказал, что помогу. Я же говорил тебе, когда ты привел сюда Анну: это не первый раз, когда я помогаю женщине в подобной беде, и далеко не последний. Я уже упоминал: люди, нуждающиеся в помощи, почему-то тянутся ко мне. Думаю, сейчас это место наполовину таверна с постоялым двором, а наполовину — убежище.

— И ситуация ухудшается с приближением Эпохи, — заканчиваю я за него.

Он мрачно кивает.

— Она пообещала вернуться, и я уже готовил для нее комнату, когда сюда ворвался ее муж — разъяренный, вне себя от гнева. Назвал свое имя — Хамиш. Я отказался говорить ему, куда она направилась, и уходя, он был просто в бешенстве. Напился в хлам, орал на меня и моих посетителей. Разломал стул, и мне пришлось пригрозить ему, чтобы он убирался. Женщина так и не вернулась.

Я сжимаю зубы, сдерживая гнев. Насилие само по себе отвратительно, но когда оно направлено против женщины? Мой внутренний компас едва не срывает с катушек.

— Думаешь, он нашел ее?

— Я ни о ком из них ничего толком не знаю. Но, Бреннен, я не хочу, чтобы этот человек околачивался здесь.