Я оглядываюсь через плечо.

— Нет. Не здесь, в таверне. Здесь, в Дальбасайле. Он продолжает возвращаться, пьяный, несет бред, ломает вещи. Он меня не слушает. Но, может быть, прислушается к Дидинари.

Я поднимаю табурет с пола и снова салюсь.

— Ладно. Как он выглядит?

— Высокий, темноволосый. Плотного телосложения. Глаза налиты кровью, лицо багровое. На руке шрам от какого-то ожога.

Я киваю, беру эль Тео и делаю большой глоток. Если он и против, то ничего не говорит.

— Ты просишь меня найти его и убедить уйти?

— Если тебя не затруднит.

— Я с ним потолкую, — отвечаю я, желая выслушать обе стороны. — И если мне покажется, что ты прав насчет его характера, тогда я с этим разберусь.

— Спасибо, — выдыхает он, и на его лице проступает явное облегчение.

Я киваю.

— Кто-нибудь еще знает, что ты отправил ее к Прачке?

Тео качает головой.

— Нет. Я посчитал за лучшее сказать об этом только тебе. Горожане и так ее боятся. Может, ты сумеешь ее отыскать. Но, Бреннен, я не думаю, что ее покалечила Прачка.

Мой дар правды молчит, а интуиция подсказывает, что ему можно доверять. Но как это может быть простым совпадением? Женщина идет к реке — и исчезает.

— Что ж, по крайней мере, один из нас в этом уверен, — бросаю я. И на этот раз мой дар вспыхивает.

Я лгу самому себе.

Эта мысль порождает новую волну ярости, закипающую в крови. Я прекрасно знаю, на что способна эта женщина. Я видел это собственными глазами, когда Марсайли истекала кровью на моих руках.

Женщина отправляется на ее поиски и не возвращается — исчезает без следа. Тут просто не может не быть связи.

— Я разберусь с этим, — бросаю я, сжав кулаки и напрягая мышцы, и уверенно направляюсь к выходу.

— Бреннен, — окликает меня Тео, когда я уже толкаю дверь. — Что ты собираешься делать?

Я оборачиваюсь, оценивающе глядя на него. Похоже, он и впрямь боится за Прачку. Искренне верит, что она здесь ни при чем.

В голове начинает вырисовываться план, и я выдерживаю взгляд Тео.

— То, что потребуется.

Перевод выполнен

21 БЕА

Бледно-лиловое платье уплывает в темноту ночи, в Загробный мир, пока я крепко сжимаю в руке осколок мелка. Это не предмет для моего заклинания, но все же лучик солнца в тусклом небе последних нескольких дней. Опустившись рядом с покатым валуном, я принимаюсь вычерчивать в памяти незаконченный дан. Я замираю там, где всегда, — рука зависает над камнем, — и смотрю на свою щиколотку, где изящные линии обвивают кожу.

Закрыв глаза, я пытаюсь вообразить остаток узора. Ничего не приходит на ум. В животе закручивается раздражение, и я приоткрываю один глаз, косясь на рисунок.

Я протягиваю руку и наугад добавляя еще одну линию, изогнутую книзу, после чего склоняю голову, разглядывая получившееся. Всматриваясь в линии, я покусываю губу, ожидая, не всплывет ли в памяти что-то еще, но, как водится, в голове абсолютная пустота.

С досадой выдохнув, я зачерпываю полные пригоршни воды и смываю рисунок. Передвинувшись к другому камню, я начинаю снова, но на этот раз даже не пытаюсь воспроизвести дан. Я зарисовываю ночное небо над головой. Звезды, что сияли надо мной на протяжении ста трех лет. Они напоминают мне рассыпанные по небу веснушки, и я заучила их наизусть так же, как мать заучивает черты своего ребенка.

Позади раздается покашливание, и я вздрагиваю, отдергивая руку.

Оглянувшись, я вижу Бреннена, стоящего в нескольких футах от меня — руки скрещены на груди, челюсть сжата. Его глаза суровее обычного, но в них нет той ледяной ярости, к которой я уже привыкла, и от этого мне становится не по себе.

Что-то случилось.

— Любуешься украденной магией? — спрашивает он, и по моему позвоночнику бежит мороз. Дело не в самом вопросе, а в тоне. Насмешливом. Злом и обвиняющем. Вечно он во всем меня обвиняет.

Я опускаю подол платья, прикрывая щиколотку.

— Я же говорила, я у тебя ее не крала. По крайней мере, не нарочно, — заявляю я, лихорадочно соображая, как заставить его поверить. Нам необходимо найти общий язык. Хоть какую-то причину для него довериться мне, пусть даже самую малость. Мне не улыбается проводить каждый день его пребывания здесь на иголках, балансируя на грани между его гневом и обвинениями во всех смертных грехах.

Он долго изучает меня взглядом, прежде чем сделать шаг вперед — под его сапогами хрустят камни.

— Я только что вернулся из деревни, — сужает он глаза. — Ты бывала там?

— С тех пор как меня приговорили сюда — ни разу. — Я заправляю прядь волос за ухо, радуясь смене темы. — Но сюда иногда приходят дети. Я помню, что деревня не так уж далеко. Иначе и быть не может, раз у них хватает сил осилить этот путь на таких маленьких ножках.