Вся его осанка каменеет от подозрения, глаза сужаются, а подбородок опускается. Он шагает вперед, хватая меня снова, на этот раз еще грубее.

— Не испытывай меня, девчонка, — его пальцы болезненно сжимаются на моей руке. — Держи свои кровавые ручонки на виду и иди. Насколько позволит эта цепь.

Он толкает меня вперед, но я упираюсь ногами в землю.

— Ты, кажется, принимаешь меня за ту, что станет подчиняться приказам грубых мужчин, — заявляю я, вкладывая в голос браваду. Пусть его прислала Иссекающая, у меня нет ни малейшего желания облегчать ему жизнь. Моя обязанность — стирать одежду, приплывающую по реке, и ничего больше.

Мускул дергается на его челюсти, ноздри раздуваются, а выражение лица становится смертоносным.

— Ты будешь делать то, что я говорю! — ревет он, и мне стоит огромных трудов не вздрогнуть. — Так или иначе, я выясню, докуда ты можешь дойти, так что либо иди сама, либо я приволоку тебя к твоей границе за эту самую цепь на твоей лодыжке.

Я выдерживаю его взгляд.

— Ты не посмеешь.

Тьма проносится в его зеленоватых глазах, а пальцы сгибаются, словно он воображает, как обхватывает ими мое горло.

— Не недооценивай то, на что я способен, когда дело касается тебя. А теперь иди.

Мои брови взлетают вверх.

— С чего бы тебе переживать, докуда я могу дотянуться?

Он пригвождает меня взглядом.

— Потому что я не считаю тебя дурой, какой ты притворяешься, и сам я далеко не дурак. Если ты можешь дотянуться до моей палатки, значит, сможешь дотянуться и до того оружия, которое только что пыталась спереть, как бывалая воровка.

Я отмахиваюсь от обвинений. Мне вовсе не нужен его меч.

— Меня не интересует твое оружие. — Я снова кошусь на лежащие на земле сумки. Он уже явно решил убрать свои припасы подальше от меня, но если среди них действительно есть что-то для моего заклинания, мне придется искать другие способы до этого добраться.

— Даже если бы и так, — продолжаю я, — я не могу пройти за упавший ствол. Размещай свои вещи там, — говорю я, изображая полное равнодушие и указывая на поваленное дерево в двух шагах отсюда.

Он усмехается.

— Думаешь, я поверю тебе на слово?

— Зачем мне лгать? — спрашиваю я, мысленно проклиная Судьбы за то, что они прислали сюда этого невыносимого, упрямого мужчину.

— Зачем убивать? — почти рычит он. — И теперь я не намерен верить на слово. Если ты действительно не можешь переступить через ствол, тебе не составит труда доказать это.

Я открываю рот, чтобы возразить, но не успеваю произнести ни слова, как дань на его шее вспыхивает, слабо замерцав. Ужас окатывает меня с такой силой, будто желудок провалился к самым пяткам. Мои руки начинают дрожать, когда он хватает меня за плечо и резко разворачивает, приставляя острие меча прямо к позвоночнику.

Он толкает меня вперед, и хотя клинок не режет платье или кожу, давление железа на кость неприятно покалывает.

Но еще хуже — унижение. Каждый раз, когда мне кажется, что отнимать у меня уже нечего, я ошибаюсь.

На этот раз, когда я делаю первый шаг вперед, отнимают мою гордость.

Его лезвие не покидает моей спины, пока я медленно иду к бревну, стараясь шагать ровно, чтобы не споткнуться и не упасть назад. Моя цепь натягивается прямо перед ним, и острая боль пронзает ногу. Я наклоняюсь, хватаясь за лодыжку и шипя от боли.

— Доволен? — сквозь зубы бросаю я.

— Иди дальше, — говорит он, и хотя страх понемногу отступает, я все равно цепенею.

Неужели он всерьез заставит меня пытаться идти дальше, когда цепь очевидно натянута до предела?

— Я не могу дальше.

Он слегка наклоняет меч, заставляя мое тело повернуться.

— Не вперед. Туда. Я хочу видеть твои границы.

Я качаю головой. Он точно не ожидает, что я стану выписывать круги, словно выставленный на продажу боров, доказывая, где мне дозволено ходить, а где нет.

— Ты хочешь, чтобы я прошлась кругом? — спрашиваю я, хмуря брови. Уж он-то мог бы догадаться и так, судя по тому, где я сейчас стою.

— Да, именно этого я и хочу.

Злость вспыхивает в животе, и я встречаюсь с ним взглядом. Его глаза полны решимости. Челюсть сжата в жесткую линию, плечи напряжены. Понятно, что отступать он не намерен, но я не доставлю ему радости видеть мою покорность и не хочу снова испытывать на себе его дань ужаса.

— Как скажешь, Защитник, — цежу я, вкладывая в голос как можно больше яда.

Я держу подбородок высоко, обходя периметр своей тюрьмы: цепь звенит при каждом шаге, а натяжение заставляет очертания кандалов впиваться в кожу куда больнее обычного. Время от времени Бреннен наклоняется, подбирает палку и втыкает ее в землю прямо возле моей стопы.

Наглядное напоминание о моих границах.