Привкус магии наполняет воздух, покалывая кожу, и семья женщины одновременно замирает на месте, словно вкопанная.

Я задерживаю дыхание.

— Я сама вломилась к ним в дом. Они здесь ни при чем.

Каллех улыбается, и от этой улыбки земля будто уходит у меня из-под ног.

— Leig loisg iad, — произносит она. — Пусть горят.

— Нет! — кричу я, бросаясь вперед, но мой голос тонет в реве пламени, вырывающемся из распахнутой пасти Атайра. Я падаю на колени, с ужасом наблюдая, как всю семью женщины по имени Марсайли охватывает огонь. Их крики разрывают тишину ночи — чистая, невыносимая агония, которая впивается в мою кожу и просачивается в кровь.

Этот звук я не забуду до конца своих дней.

Запах горелой плоти заставляет меня содрогнуться от тошноты, пока их крики стихают до слабых стонов, а затем обрываются тишиной.

— Мама! Папа! — Сквозь тишину прорывается всхлип.

Мое сердце рушится от ужаса, проваливаясь в ту самую землю, на которой я стою.

— Не смотри! — кричу я, поднимаясь на ноги, чтобы заслонить ее от обугленных останков семьи. — Вернись! Беги!

Она не слушает, протискивается мимо меня и падает на колени рядом с дымящимися телами матери и отца. Все ее тело колотит, она тянется к ним руками, обжигая кожу в отчаянной попытке вытащить их из огня.

Каллех высоко поднимает подбородок.

— Они мертвы. Вставай, — приказывает она Марсайли.

Снова магия пропитывает воздух, и девушку рывком поднимают на ноги, удерживая на весу злой силой Каратель.

Его взгляд скользит ко мне. Каллех вытягивает из-за пояса острый, испачканный кровью кинжал и швыряет его к моим ногам.

— Подними его.

— Нет! — выдыхаю я, но магия Каллех уже опутывает меня, словно змея, заставляя мое тело подчиниться ее воле. Мои пальцы сжимают леденящую рукоять кинжала, и по шее катится холодный пот.

Каллех склоняет голову набок, ее губы искривляются в жестокой улыбке.

— Убей ее.

Датчик воздуха будто отключается, в груди перехватывает дыхание, а по краям зрения все чернеет.

— Что? Нет…

— Перережь ей горло.

— Нет. Беги к кургану! — кричу я Марсайли, но Каллех делает легкий взмах пальцем, и девушка замирает. Я стискиваю зубы, борясь с чужой магией, но мои ноги помимо моей воли делают шаг вперед. Я впиваюсь носками в землю, пытаясь сопротивляться. — Богиня, помоги мне, — молю я, но всё тщетно. Сила ее колдовства слишком велика, и прежде чем я успеваю опомниться, я уже стою за спиной женщины, приставив лезвие к ее горлу.

— Знаешь, это все твоя вина. Ты сбежала. И теперь смерти ее и всей ее семьи навечно запятнают твою душу — прямо как твои грязные руки.

Слезы застилают глаза: магия заставляет меня надавить на лезвие сильнее, и женщина судорожно хватает ртом воздух.

— Пожалуйста, не убивай меня, — молит она. Но не меня меня — Каллех.

Я изо всех сил стараюсь отвести руку назад. Я не убью эту женщину. Я не отправлю ее вниз раньше положенного срока. Мои мышцы горят огнем, в висках пульсирует невыносимая боль, но каким-то чудом моя рука смещается назад на долю дюйма. Между ее горлом и лезвием образуется зазор, который с трудом увеличивается еще на ширину пальца.

— Убей ее! — ревет Каллех, но я не слушаюсь.

Я сражаюсь с удвоенной силой, выскребая со дна последние крупицы воли. Из носа ручьями течет кровь, боль из головы простреливает прямо в позвоночник. Быть может, это меня убьет. Я не хочу умирать вот так, но я готова. Я умру тысячу смертей, если это спасет добрую душу, которая предложила мне помощь без лишних вопросов и упреков. Женщину, которая посмотрела на меня с добротой, а не со страхом и ненавистью.

Каким-то непостижимым образом мне удается сделать один шаг назад.

— Попробуй побежать, Марсайли. Борись! — умоляю я, но она остается неподвижной, как статуя, а ее глаза расширились от ужаса.

— Беги! — кричу я. — Ты можешь сопротивляться!

Я готовлюсь развернуться. Швырнуть кинжал в Каллех. Броситься на нее. Сражаться до последнего дыхания, лишь бы эта женщина успела уйти. Но в следующую секунду чье-то тело прижимается к моей спине, и холодная, унизанная драгоценными камнями рука накрывает мою ладонь, с жестоким рывком проводя лезвие по горлу Марсайли.

Я чувствую, как металл кромсает мышцы и сухожилия — движение вовсе не плавное и быстрое, а грубое, дикое и неравномерное. Это тошнотворно. Ужасно.

Горячая, липкая кровь брызгает мне на руки, к горлу подступает желчь, когда женщина безвольно оседает на землю. Я подхватываю ее, прижимаю ладони к шее, отчаянно пытаясь остановить кровотечение, но оно хлещет сквозь пальцы, стекая по предплечьям. Дикий, звериный крик вырывается из моего горла.

— Прости… — всхлипываю я, но слово тонет в влажном клокотании, когда лезвие проводят по моему собственному горлу.

И мир погружается во тьму.

71 БРЕННЕН