— Говорила. Но она была здесь, в деревне. — Он трет лоб, затем останавливается и наконец смотрит мне прямо в глаза. — Откуда ты вообще узнала, что это был не женский наряд?

Я закрываю глаза, мысленно возвращаясь к тем брюкам и тунике, которые стирала. Они слишком велики для женщины.

— Одежда, приплывшая по реке, принадлежала мужчине, — говорю я, — но я не знала, чья именно.

Бреннен замирает, переваривая информацию привычным для него способом — по кусочку, методично раскладывая всё по полочкам, чтобы понять общую картину.

— Что произошло после того, как меня утянуло обратно?

Он качает головой.

— Всё случилось слишком быстро. Я бросился искать Анну, но появилась Каллех. Ей показали дневник Гарольда. Его нить судьбы уже была у нее в руках. — Он делает шаг ближе ко мне. — Она знала, что убьет его, еще до того, как ступила в деревню. Когда она сдавила его нить, он рухнул замертво в ту же секунду, а его тело превратилось в пепел. Она даже не дала ему возможности попрощаться. Сказать последние слова.

Я сцепляю пальцы в замок, пытаясь остановить их дрожь. Колени подкашиваются — они такие слабые, что, боюсь, даже мой дан стойкости не удержит меня на ногах. Неужели Каллех и впрямь может оборвать жизнь так легко?

— Но… у меня было видение. Меня перенесло в деревню, и я стирала его одежду. Значит, получается… — я сглатываю, боясь произнести это вслух. Но иного объяснения нет. Эта смерть идеально вписывается в узор.

Бреннен кивает, и на его лице застывает непроглядная тьма.

— Каратель сама стоит за похищениями женщин. Это она их убивает.

В голове всё кружится в поисках хоть какой-то причины — зачем ей творить подобное?

— Почему? — выдыхаю я. — Она ведь срезает каждую нить в свой срок. Почему эти смерти должны быть исключением? И почему они вызывают у меня видения?

Взгляд Бреннена тускнеет, мысли уносятся куда-то далеко, а челюсти сводит судорогой.

— Потому что Каратель не должна решать, когда кому умирать. Это работа Ткачихи и Измерительниц. Между ними существуют законы. Она сама говорила мне об этом. Законы, написанные богиней. Каллех может отнимать жизни в обход воли сестер только в том случае, если жертва представляет угрозу для королевства. Но Гарольд не был угрозой. И те женщины — тоже.

— Но откуда нам знать, что ее жизнь не была предначертана именно так? — спрашиваю я, чувствуя, как разум едва поспевает за ходом мыслей. Зачем ей убивать невинных людей, которые не представляли никакой угрозы? Это лишено всякого смысла.

— Я видел, как Каллех перерезает нити раньше. Она ведет пальцами вдоль волокна, пока не почувствует точку. Что-то, указывающее на отмеченный конец жизни, и тогда она просто защипывает нить в самом этом месте, — Бреннен сжимает большой и указательный пальцы вместе. — Ровно там, где это было угодно Измерительницу. Но сегодня она нашла то место, где нить Гарольда действительно должна была оборваться, и поднялась выше. На дюймы. Годы жизни, которые еще оставались у него впереди. — Его голос начинает дрожать. — Годы. Она оборвала эту нить до того, как должен был наступить ее срок. Я в этом уверен.

Он делает шаг вперед, обхватывая меня за плечи и сильно сжимая пальцы.

— Думаю, в этом и кроется причина твоих видений. Ты видишь не естественную смерть, потому что ее просто не существует. Ты видишь те мгновения перед тем, как Каратель обрывает чью-то жизнь. Перед тем, как она убивает их, и они рассыпаются в прах. Вовсе не какой-то посторонний злоумышленник режет нити этих женщин. Это делает сама Каллех, преступая волю собственных сестер.

Я прижимаю дрожащую руку ко рту. Если то, о чем он говорит, правда, как нам вообще спасти этих женщин? Эту деревню? У Карателя безграничная власть.

— Нет. Должно быть другое объяснение, — говорю я, закрывая глаза. Это наивно. До абсурдного наивно, но мне так отчаянно хочется в это верить. Бреннен силен, я уверена, он мог бы справиться с любым мятежником, но… противостоять Самой Судьбе?

Он прижимает меня к себе, опуская подбородок мне на макушку, словно пытаясь удержать меня от полного распада.

— Это единственное логичное объяснение. Когда Ткачиха и Измерительница завершают свою работу, нити остаются в замке Карателя. Я стоял под ними — тысячи и тысячи мерцающих струн. — Я чувствую, как в ту же секунду его ярость сменяется самобичеванием, а тело напрягается до предела. — И как я сам до этого не додумался раньше?

— Но почему до сих пор погибали только женщины? И почему вдруг Гарольд?

Его голос падает до невозможного шепота.

— Смерть Гарольда была предупреждением для меня. Чтобы я перестал задавать вопросы и просто следовал ее воле. А женщины… — он качает головой. — Я не знаю. Но какими бы ни были ее мотивы, они недостаточно веские. Мы должны остановить ее.

Я киваю, но утаиваю от Бреннена то, о чем думаю на самом деле. Страх змеей свился у меня в желудке.