Звонок взорвался шумом у меня над головой: невероятно громким "ДРИНГ-ДРИНГ-ДРИНГ-ДРИНГ", который все продолжался и продолжался. Вермилион поморщился от этого шума и что-то сказал.

"Извини", - крикнул я ему. "Не слышу тебя".

"Серьезно?"- воскликнул Вермилион.

"И что?"- крикнул я в ответ. "Хочешь продолжать, пока не появится полиция?"

Вермиллион заколебался, и я увидел, как его взгляд скользнул по мне, ища в темноте. Я затаил дыхание, сердце замерло в груди. Боль пульсировала в ноге, и без стены, на которую можно было опереться, я не думал, что смогу даже встать. Если Вермилион решит прикончить меня сейчас, я не продержусь и тридцати секунд.

Но Вермилион не мог видеть, как сильно я ранен. И, что еще важнее, он больше не мог использовать свой сигл прозрачности, не ослепляя себя, а значит, если он захочет продолжить, то будет подвержен всему, что я смогу сделать, чтобы навредить ему. У меня не было ничего, что могло бы причинить ему вред, но он этого не знал.

Я заметил, как изменилось выражение лица Вермилиона, когда он принял решение. Уголки его губ тронула улыбка. "Неплохо", - произнес он, отдавая мне честь. Ему пришлось перекрикивать пожарную тревогу. "Еще увидимся". Он повернулся и исчез, спускаясь по лестнице.

Я прижался к двери, прислушиваясь к звукам удаляющихся шагов Вермиллиона, пока они не потонули в шуме. Только тогда я позволил себе соскользнуть по стене и рухнуть на пол с глухим стуком, который вызвал во мне вспышку агонии. Я убрал эффект тени и посмотрел на свою ногу. Джинсы съехали, не позволяя разглядеть рану, ткань потемнела от крови, но я чувствовал, как она сочится еще больше.

Я глубоко вздохнул, приложил к ноге свой чинящий сигл и попытался остановить кровотечение, чтобы не умереть.

Глава 18

Первым меня нашел уборщик, чернокожий парень средних лет, чьи глаза расширились при виде крови. Он побежал за дежурным, который задал несколько вопросов, затем появился менеджер и задал еще несколько вопросов, и где-то по ходу разговора кто-то набрал 999, включил громкую связь, и диспетчер службы спасения тоже задал мне несколько вопросов. Я с трудом понимал, что происходит. Нога болела жгучей пульсирующей болью, которая усиливалась по мере того, как выходил адреналин, полученный во время боя, и все мое внимание было сосредоточено на сигле и эссенции, текущей через него к моему бедру. Кровотечение не прекращалось - оно продолжало сочиться, пропитывая джинсы и ковер под ними, пока мне не стало казаться, что я лежу в растекающейся луже собственной крови. Я не мог понять, работает ли мой чинящий сигл. Все, что я мог делать, - это продолжать ченнелинг и надеяться, что этого будет достаточно.

К тому времени, когда появились парамедики, я был измотан, кружилась голова - мне становилось все труднее и труднее сохранять концентрацию, и когда они попросили меня убрать руку с раны, я, наконец, позволил себе расслабиться. Кровь размазалась по моей коже и кольцам с сиглами, и, когда парамедики вызвали носилки, я смутно подумал, что, если окунуть сиглы в собственную кровь, они станут работать лучше.

Меня вынесли из театра и погрузили в машину скорой помощи. Я мало что помню о поездке, кроме того, что она была ухабистой и неудобной. Потом был порыв холодного воздуха, переезд в больницу, белые коридоры и свет, от которого болели глаза, еще больше вопросов, и в какой-то момент мне сделали укол. Медсестра, делавшая его, сказала, что он не вырубит меня, но так и случилось.

***

Через некоторое время я очнулся. Я лежал на больничной койке, и со мной разговаривала медсестра. Она говорила, что ко мне пришли посетители, и спросила, хочу ли я их увидеть. Не задумываясь, я ответил "да", она вышла и закрыла дверь. Я огляделся и понял, что нахожусь один в больничной палате. Стены были зелеными, стоял выключенный телевизор, а вокруг меня были шкафы и медицинское оборудование. Нога все еще болела. Я как раз размышлял, почему нахожусь в отдельной палате, когда дверь открылась и вошли двое мужчин.

Они были одеты в полицейскую форму.

О, подумал я, и мое сердце упало. Вот почему.

***

Последующий допрос был напряженным.

Мои мысли были затуманены из-за наркотиков и боли, но ничто так не обостряет сознание, как опасность, а я знал, что сейчас нахожусь в опасности. Когда ты обычный лондонский рабочий, полиция не то чтобы враг, но определенно не друг. Полицейский, который вел допрос, хотел знать, кто на меня напал и почему я был в театре. Он был вежлив, но настойчив, и я знал, что без ответов он не уйдет.

Отец всегда говорил мне, что при общении с полицией лучше всего говорить как можно меньше. Ничего не рассказывать добровольно, не лгать, если тебя могут поймать на этом, и, самое главное, не пытаться умничать.