Словно душит его насмерть.

Я медленно приближаюсь к нему, но он не шевелится.

Не издает ни звука.

Просто стоит, как статуя, высеченная изо льда. Его кожа призрачно-бледная, а губы резко, пугающе синеют на фоне этой белизны. Влажные пряди светлых волос прилипли ко лбу. Его глаза, обычно наполненные неугомонным огнем, совершенно мертвы и безучастно смотрят мимо собственного отражения, расфокусированные и пустые.

Он пугающе отстраненный, оказавшись в плену у призрака, которого видит в зеркале.

Мой взгляд опускается к его груди, к расколу, и что-то во мне меняется. Мне никогда не нравилась эта татуировка, я всегда считал ее отталкивающей, но теперь, кажется, понимаю почему.

Это физическое воплощение чего-то глубокого, что раскалывается внутри него.

Чего именно — не знаю. Но выясню.

Первобытное и неистовое чувство пронзает мои кости. Необъяснимая, раздирающая душу, глубинная потребность защитить это хрупкое создание от того, что живет внутри его самого.

И я не должен этого хотеть. Мне должно быть абсолютно плевать на Престона.

Я всегда был целеустремленным человеком. Нелогичным чувствам нет места в моем образе действий. Я привык все планировать, а значит, у каждого моего решения и шага есть просчитанный результат. И этот результат должен приносить пользу либо мне, либо моей маме — на всех остальных мне все равно.

И все же, глядя на бесчувственное лицо Престона, я принимаю решение защитить его.

Даже от самого себя, если понадобится.

И это не приносит мне никакой выгоды. Вообще.

Забудьте о том, чтобы использовать его, дабы подобраться ближе к внутренним делам четырех семей-основателей. Вообще о том, чтобы его использовать.

Не уверен, когда именно эта цель постепенно исчезла, но теперь мне на нее плевать.

Я слишком близко к нему подобрался — использовать его больше не вариант.

Он не из тех, кого используют, он из тех, кого защищают.

И понятия не имею, что это значит. Я никогда не хотел защищать никого, кроме мамы, и это логично, потому что она моя мать, которая вырастила и защищала меня.

Престон же не сделал для меня ничего, кроме как регулярно меня бесил.

Дело в чувстве завоевания? В необходимости заставить этого дикого мустанга полностью мне подчиниться?

Какова бы ни была причина, я уже стою перед ним и заслоняю зеркало.

А он теперь просто смотрит сквозь меня.

Его зеленые глаза сейчас кажутся мутными, едва живыми, словно у него украли весь свет.

— Ты меня слышишь? — спрашиваю я четким, твердым голосом.

Он не шевелится, просто продолжает смотреть вперед, пока капля воды падает с его волос и стекает по лицу, словно слеза.

— Престон, — я медленно накрываю ладонью его щеку и нежно поглаживаю кожу большим пальцем. — Малыш, посмотри на меня.

Никакой реакции.

Лишь долгое, гнетущее молчание.

Я делаю шаг ближе, пока моя грудь полностью не прижимается к его, и его ровное, медленное сердцебиение сталкивается с моим.

Мои легкие наполняются его ароматом за секунду.

От него пахнет мной — чистым мылом и ноткой кедра. И я придвигаюсь еще ближе, обвивая рукой его гибкую талию, сливаясь своим телом с его.

— Давай же, мой принц, — я провожу большим пальцем по его щеке. — Не отталкивай меня. Ты же знаешь, я плохо на это реагирую.

Я приподнимаю его подбородок указательным пальцем и касаюсь своими губами его холодных губ.

— Впусти меня.

Он вздрагивает в моей хватке, но в остальном не шевелится, поэтому я повторяю это движение, несколько раз поглаживая его губы своими. Затем высовываю язык, проводя дорожку по его дрожащему рту.

— Малыш… ответь на поцелуй, как в ту ночь.

Я покусываю его нижнюю губу, и он приоткрывает рот, как послушный мальчик. Проталкиваю язык внутрь, встречаясь с его плотью, сначала легко поглаживая, затем пожирая ее.

Из него вырывается стон, похожий на звук, который был похоронен на дне колодца и наконец-то вырвался наружу. Он упирается обеими ладонями мне в поясницу, его пальцы сжимают мою футболку, впиваясь в кожу, пока он моргает.

Его глаза расширяются, когда встречаются с моими, этот неземной зеленый цвет становится ярче, словно в его вены впрыснули вспышку жизни.

Он выглядит дезориентированным, немного озадаченным, как и раньше, когда очнулся и, казалось, забыл, где находится.

Но что-то происходит — от чего я сильнее сжимаю его талию, глубоко вонзая пальцы в его бедро.

Престон закрывает глаза и целует меня.

Точно так же, как на вершине того утеса, он углубляет поцелуй, а я крепче хватаю его за челюсть, наклоняя голову для лучшего угла.

Он стонет мне в рот, пока наши языки ласкают друг друга, яростно сплетаясь, но медленно, так медленно, что мой пульс взлетает до небес.

Все мое тело настроено на него: на его дыхание, прикосновения, на то, как он едва заметно дрожит в моих руках, словно только что воскрес.