В центре расположен диван, который кажется слишком мягким для такого городка, а переброшенный через подлокотник плед явно принадлежит его матери. Маркус бывает разным, но уютным его точно не назовешь.

Стены увешаны фотографиями в рамках, и поскольку я здесь именно для того, чтобы сунуть свой нос куда не следует, я иду прямо к ним.

У нас дома нет семейных фотографий. Точнее, нет, есть, если считать моих покойных предков, сурово взирающих на меня сверху вниз. Или традицию делать бездушное семейное фото каждый год только ради того, чтобы повесить его в кабинете отца.

Сейчас я терпимо к ним отношусь только потому, что Майли их обожает, особенно если я сажаю ее к себе на плечи — что очень не нравится любовнице Сатаны, так что я делаю это просто чтобы ее побесить.

Как бы то ни было, здешние семейные фото куда теплее, — на них сплошь Маркус и его мать, Джун. Почти на всех фотографиях они вместе. На каких-то он один. В подростковом возрасте с клюшкой больше его самого в одной руке, а в другой — с кубком. В возрасте не старше десяти лет, с выбитым зубом и разбитой коленкой.

На этих снимках он… почти не улыбается. Однако когда рядом его мама, улыбается он куда искреннее.

Но от одной фотографии я замираю.

Маркус, Джун и Эндрю стоят в снегу под заснеженным деревом. Маркус совсем крошечный, закутанный в дутую красную куртку, с румяными щеками, на вид ему не больше шести или семи лет. Эндрю стоит позади него, положив руку ему на плечо, с непроницаемым выражением лица. Джун широко улыбается, держа Маркуса за руку в перчатке и глядя прямо в камеру.

Я беру фото в руки, даже не задумавшись. В его лице есть что-то… знакомое.

Где-то под ребрами возникает тянущее чувство, похожее на дежавю, которое никак не может сформироваться в полноценное воспоминание. Которое я должен был помнить.

Я ставлю рамку обратно, словно меня ударило током.

Странно.

Ступеньки скрипят под моими ногами, когда я поднимаюсь наверх. Они узкие, чистые, застеленные темно-оранжевой ковровой дорожкой. Дверь в его спальню оказалась в конце коридора. Открыв ее, я попадаю в комнату, которая настолько… в стиле Маркуса.

Здесь все лежит по своим местам. Не как у педанта — просто с умом. Инструменты на полке. Книги сложены ровными стопками. Несколько хоккейных трофеев пылятся на комоде, который слишком мал для них.

Их, к слову, немало. И я имею в виду реальнодо хрена. Штук пять наград «Самый ценный игрок». Награда «Самый прогрессирующий игрок». Таблички лучшего бомбардира — серьезно, лучший бомбардир? Ставлю на то, что это фальшивка. Турнирные медали. Награда тренера — без сомнений, эту он получил через взятку. Коллекция шайб. Награда за спортивное поведение. Да за какие такие, блять, заслуги он получил такую награду? Он же очевидно тот еще злопамятный ублюдок.

Порой он ведет себя настолько беспечно, что я почти ведусь на это, но потом он показывает свое истинное лицо как законченный садист.

Мудак.

Я сажусь на его кровать, и матрас прогибается под моим весом.

Здесь все пахнет им. Простыни, подушка. Чистым древесным мылом и чем-то металлическим и теплым, — от чего в моей груди не должно твориться что-то странное.

Комната дышит тем тихим, обжитым теплом, которого у меня никогда не было ни в одном из моих домов, — боже, откуда у меня эта смехотворная сентиментальность?

У меня реально никогда не было настоящего дома.

Когда мои родители были в браке, меня сильно изводили их ссоры, но я мог назвать это место своим домом. Потому что по крайней мере тогда меня окружали оба родителя, которые души во мне не чаяли каждый по-своему. Но вот дом мамы был как сущий ад на земле. А потом я вернулся домой к отцу.

После чего все уже никогда не было прежним. Никогда.

В последнее время я зависаю в квартире у Джуда, но мы оба знаем, что это временное и едва обжитое жилье. Мы проводим больше времени за его пределами, чем в нем.

И там нет ничего… подобного. Чем быэто ни было.

В каждом уголке дома Маркуса живет любовь и тепло, которых я никогда не испытывал. Несмотря на облупившиеся углы и царапины, здесь повсюду видны следы счастливо проведенного детства — вроде стены, где Джун отмечала рост Маркуса рядом с его возрастом и рисовала бесчисленные сердечки.

Моя мама никогда бы подобного не сделала. Нет, она меня любила, наверное, даже больше, чем отец. Но ее привязанность ко мне колебалась в зависимости от настроения.

В один день мы могли ходить по магазинам, наряжаться в разные образы и петь на весь дом, а на следующий — она беспробудно пила, ворчала и без умолку ныла.

Ныла, ныла и, блять, ныла.

Интересно, Джун тоже причитала на Эндрю?

Надеюсь. Потому что я и без того стал ненавидеть этого ублюдка Маркуса еще сильнее, как переступил порог его дома и увидел, в каких привилегированных условиях он рос.

Конечно, я, может, и богаче, но у него есть нечто куда более ценное, чем деньги.

Родитель, который защищал его, когда ему нужна была эта защита.