— Ты тоже отлично сыграл, Ричардсон.

Он расплывается в своей мальчишеской ухмылке, глядя на меня, а затем снова утыкается в телефон, строча сообщения.

Я достаю свой мобильник, открываю статью и приближаю главное фото.

Мой шлем прижат к шлему Армстронга, а рука сжимает его воротник.

На снимке этого особо не видно, но я ухмылялся, пока он свирепо пялился на меня, угрожая убить, порубить на мелкие кусочки и оставить мой череп себе на память.

Армстронг, похоже, весьма изощрен в своих мрачных фантазиях, и, да, возможно, это не совсем здорово или безопасно, но мне хочется посмотреть, что еще он сможет выдать.

Еще хотя бы разок.

И все.

Не очень разумно. Знаю.

Но есть что-то в этом Престоне Армстронге…

Я приближаю его лицо, и мощный разряд пронзает меня, воспламеняя каждый нерв.

А вот это уже интересно.

Было бы смешно, если бы я сам не находил это больное внимание, которое уделяю Армстронгу, слегка пугающим.

Он этого еще не знает, но сегодня вечером он дал мне именно ту лазейку, которая была мне нужна, чтобы заполучить его ровно там, где я хочу.

Убедившись, что все члены моей команды разъехались по домам — в одиночку или с подцепленной на ночь подстилкой, — я покидаю клуб.

Но не еду домой.

Не могу.

Уже час ночи, а я слишком взвинчен, чтобы спать. Выпивка не помогла, как и роль бесплатного менеджера команды. Ничто не притупило мои чувства настолько, чтобы я смог уснуть.

А поскольку я не могу затеять драку со случайными прохожими — ну, вообще-то могу, но сегодня это будет лишним геморроем, — я еду на мотоцикле на ледовую арену.

Ночные одиночные катания и отработка бросков всегда приводили меня в чувство и возвращали в некое подобие реальности.

Час пятнадцать ночи, когда я толкаю двери арены. Воздух здесь холоднее, он пропитался застарелым потом и легким едким запахом дезинфицирующего средства.

Освещение наполовину отключено — горят лишь несколько гудящих люминесцентных ламп, оставленных каким-то ленивым уборщиком. Остальная часть здания тонет в полумраке. Эхо моих шагов в бетонном коридоре звучит слишком громко в этой тишине.

И это чувство одиночества… успокаивает.

Тренер иногда называет меня волком-одиночкой, не потому что я не командный игрок — я получил должность капитана отнюдь не за эгоизм, — а потому что, по его словам, я ярче всего раскрываюсь, когда действую один.

Это правда.

Я всегда со всем справлялся сам, когда мама боролась за нашу жизнь, беря больше смен, чем это физически возможно для человека, чтобы нам было что есть.

Не то чтобы отец никогда не давал нам денег. Давал. Но она отказывалась их тратить, притрагиваясь к ним лишь тогда, когда ситуация становилась совсем критической. Остальное она откладывала в трастовый фонд для меня, которым я тоже отказываюсь пользоваться, даже когда мне исполнится двадцать пять.

Отец называет это гордостью нищебродов. Но это не так. Мы с мамой всегда хотели от него лишь одного — чтобы он был отцом, которым он почти никогда не являлся. Нам не нужны его деньги.

Раздевалка пуста. Вдоль скамеек стоят сумки с потным снаряжением после недавней игры. Я бросаю ключи, провожу рукой по лицу и замираю, заметив, что моих коньков нет, как и всех пяти моих клюшек.

Резкий треск, похожий на раскат грома в закрытом помещении, разносится эхом в воздухе. Затем еще один. И еще.

Треск ломающегося дерева.

Я иду на этот звук по коридору, мимо клетки с инвентарем и торговых автоматов, пока воздух не становится холоднее, резче и чище.

Мои шаги замедляются возле катка, когда я вижу, кто там находится.

Престон Армстронг.

Спортивная куртка «Гадюк» и джинсы выглядят блеклыми при тусклом освещении, но коньки на его ногах безошибочно мои. Обломки клюшек усеивают лед вокруг него, пока он плавно наворачивает широкие круги, словно призрак, бродящий по одному и тому же маршруту.

У него на голове беспорядок, влажные светлые пряди падают на лоб, губа разбита, и он слегка морщится, делая глоток из бутылки «Jack Daniels».

И какое-то мгновение я просто стою.

Плевать на то, какую истерику он тут устроил или что переломал клюшек на каких-то пять с лишним тысяч баксов.

Есть кое-что куда более интересное.

Он сам.

Престон действительно принц. Слишком золотой, слишком безупречный, но каким-то образом ему все равно удается наэлектризовывать воздух вокруг себя чем-то первобытным и древним.

Свет льется на его волосы и превращает их в жидкое золото, мягкие волны касаются воротника его куртки «Гадюк». Его лицо — сплошное противоречие: плавные линии, резкие скулы, настолько точная симметрия, словно оно высечено из чего-то куда более прочного, чем кость.

Но именно от его глаз я не могу оторвать взгляд.