Со всеми заданиями управляюсь быстро и также молча отодвигаю листок с решениями. Боковым зрением наблюдаю, что будет делать Атласов.

На удивление он не спешит всё переписывать к себе на листок, внимательно вчитываясь в мои решения, он, казалось, проверяет их. Вот это да! Наглость, помноженная на сарказм, и всё вместе приправленное невозмутимостью!

Да ещё и исправляет!

Наблюдаю теперь не исподволь, поворачиваюсь всем телом, заглядывая через плечо Родиона в его умелые исправления. Он замечает то, что пропустила я, промежуток из тригонометрического уравнения, который не попадает под область допустимых значений.

Понимаю, что меня просто использовали. Ему было лень решать самому!

Рассердившись на себя и свою неразборчивую отзывчивость, возвращаюсь к своим заданиям, посмотреть на которые ясно теперь мешает вспененное негодование. Нет, всё же правильно говорят, сначала нужно помочь себе, а потом другим, даже в самолёте маску взрослый надевает сначала на себя, а уже после ребёнок! Недаром придумали такие правила, их сформулировала сама жизнь! Не стоит думать, что ты умнее самой мудрости.

От расстройства не могу сконцентрироваться на простой задаче из первой части. Кажется, что-то упускаю, а что — не могу догадаться. Не спрашивая, Родион берёт мой листок с вариантом ЕГЭ и прямо на нём карандашом пишет решение.

Хочу возмутиться и из вредности перечеркнуть подсказку, но ловлю себя на мысли, что это по-детски. Если я сейчас и ощущаю себя застигнутым врасплох ежиком, то этот демарш выдаст меня с головой.

— Спасибо! — благодарю шёпотом и тяну свой листок обратно к себе, но Родион мешает мне это сделать, придавив его карандашом к парте.

Отвлекаюсь от бумаги и, подняв глаза, встречаюсь с огненно-синим взглядом, который забирает в свой плен. Уровень растерянности зашкаливает, у меня перехватывает дыхание от этого колдовского омута.

На миг я чувствую себя такой маленькой и беззащитной, даже жалкой, что становится невероятно страшно. Невозмутимость, которая всегда служит мне бронёй, с каждой секундой предаёт меня, поджаривая изнутри.

Не знаю, каким поражением закончился бы этот наш безмолвный разговор глазами, если бы не подошла Наталья Владимировна. Всё-таки опытные учителя интуитивно чувствуют, когда стоит вмешаться.

— Написал? — берёт она листок Родиона с парты и бегло просмотрела написанное. — Свободен.

Я отвожу взгляд и наконец выдергиваю свой листок из-под карандаша Атласова. Родион встаёт и молча покидает кабинет. А мне хочется так же исчезнуть или проснуться ото сна, ведь это именно он — сон, не может быть, чтобы меня, Белову Василину, застал врасплох какой-то десятиклассник.

Досчитав до десяти и выровняв отчего-то сбившееся дыхание, прихожу в себя. Это все они, шальные и вздорные летние мысли, которые мешают мне сегодня целый день. Если я их не переборю, они меня скоро перемелют.

Поэтому остаток занятия с Натальей Владимировной мне всё же удается провести плодотворно, она даже похвалила меня за решение тригонометрической задачи.

Возвращаюсь домой под вечер, уставшая до невозможности, ведь после школьного факультатива были занятия по истории с репетитором. Татьяна Александровна нещадно гоняла меня по пройденному материалу и дотошно проверяла вариант, который давала мне на дом, спрашивала тонкости, нюансы, на которые в десять часов ночи как-то забываешь обратить внимание. А нужно!

История, пожалуй, самый сложный для меня предмет. Надеюсь, врожденная забывчивость на имена не аукнется мне на основном экзамене, как это было на пробниках в десятом классе. Я и учу, и зубрю, и повторяю несчётное количество раз, но порой имена улетучиваются у меня из головы, словно никогда там и не обитали. Обидно до слёз, но история — один из основным предметов для поступления на юридический факультет, без неё не справиться и на первом курсе.

Можно проклинать, гневить память, я же пробую искренне полюбить этот предмет, вдруг это будет взаимно, и на экзамене все мои труды, вся моя любовь будут вознаграждены.

— Василина, всё хорошо? — заботливо спрашивает мама, присаживаясь ко мне на диванчик в прихожей и бережно укрывая мои ноги пледом, который предусмотрительно захватила с собой. Она-то знает, какой выжатой я возвращаюсь после трудодня.

Раздевшись, я так и застыла в коридоре: одна нога в тапочке, другая — в балетке. Картина довольна частая, особенно с десятого класса. Многие устраивают себе отдых перед одиннадцатым, мы же с Зариной учились за десятерых, чтобы сейчас нам было полегче. Но что-то пока не наступает желанное «полегче»… Быть может, ещё не время?

— Тебе помочь? — легонько коснувшись своей головой моего лба, спросила мама. Тёплая и нежная, она сейчас была оазисом спокойствия и гармонии, в которую снова и снова влюбляется моё сердце. Светлая грусть от того, что я не могу вот так просидеть весь вечер, пробирается под кожу и доползает до солнечного сплетения.