Кто-то их позвал, и, на мою нескончаемую радость, они, наконец, отошли в сторону. Из груди вырвался вздох облегчения. Чтобы хоть как-то себя отвлечь, я открыла на планшете фото и принялась разглядывать. Отец и мать — ещё до развода. Он — вечно улыбающийся, она — собранная и строгая. На следующем изображении — братишка. Светлые волосы и мамины голубые глаза. Пухленький. Я безумно по нему скучала.

Высветилось сообщение — мне пришло видео. Просияв, я активировала его и засмеялась. Элаш. Братик сидел на матрасике и размахивал ручками.

— Яла... Привет! — Несмотря на возраст, он говорил чётко, не коверкая слова. — Смотри, что мне пришло. Подарок от тебя.

Я закивала. Да, знала, что он не видит, но так радостно было, что игрушка, которую я выбрала ему на день рождения, была доставлена в срок. Рыжий тигр с чёрными полосками.

— Смотри. — Он потряс им перед экраном. — Я назвал его Кот. Красивый...

Странный звук отвлёк. Вздрогнув, я подняла голову и забыла, как дышать. Дверь барака врезалась в стену так, что посыпалась крошка.

Отец...

Он бежал к катеру, но как-то странно, как будто с трудом волоча ноги. Куртка расстёгнута, одна рука прижата к боку. Он открывал рот, но я не слышала его.

Меня будто парализовало от страха.

За его спиной возникли синемордые в чёрной форме. Один из них поднял руку с бластером.

Ужас. Оцепенение.

Выстрел догнал папу в спину. Он качнулся, но удержался на ногах, сделал ещё два шага ко мне. Моргнув, я почувствовала, как по щекам катятся слёзы. Ещё шаг — и папа упал на землю лицом вниз.

Планшет выпал из моих рук. Тихий удар. Мгновение — и я завизжала от страха и паники. Я не понимала, что делать.

Бежать к папе...

Меня трясло, но при этом я не могла шевелиться. Наблюдала за всем, хватаясь за голову. Синемордый дошёл до отца и снова направил на него бластер. Вспышка.

— Готов! — раздался громкий возглас. — А это что за девка там у него?

К катеру подскочили. Я вопила, а они бились в дверь. Треск ломающегося пластика окна — и меня схватили за плечо. Я пыталась отбиться, кусалась и царапалась, но синемордые лишь ржали в азарте.

Щёлкнула дверь, и меня потащили наружу. Бросив на спину на землю, нависли, хлопая себя по ширинке. Я попыталась отползти, но упёрлась в чьи-то ноги. Болезненный пинок — и меня вернули в центр.

Главный сарнау присел передо мной и схватил за подбородок, больно сжал.

— Твой отец кое-что у меня забрал. Где оно? — Усмехнувшись, он провёл дулом бластера снизу вверх по моей щеке, остановившись у глаза. — Где?

— Не знаю, — мой голос хрипел. — Я ничего не знаю.

Рука с подбородка сползла на шею и дёрнула ворот моей кофточки, разрывая его.

— Ещё раз спрашиваю. — Он склонил голову набок. В его серых жутких глазах виднелось что-то безумное.

— Я не знаю, — повторила сухими губами.

— Ну, тебе же хуже. Вспомнишь — позови. — Усмехнувшись, он поднялся. — С тупой малолеткой он бы дела не обсуждал. Попользуете её — и на прииск. Пусть отрабатывает за отца.

Я отмерла и, вскочив, побежала обратно к катеру, непонятно на что надеясь. Меня нагнали очень быстро. Снова сбили с ног и ударили. Первая боль и шок. Закрывая голову руками, я даже не пыталась больше сопротивляться. Они пинали ногами — забивали, чтобы не могла противиться.

Дёргали, срывали одежду. Напротив лежал отец.

Никто не спешил убирать его тело. Через посиневшие от ударов пальцы я смотрела на того, кто должен был защищать меня, и всё чего-то ждала.

Какого-то чуда... Но его не случилось.

Смех, боль, раздирающая тело...

— Папа... — Я тянула руку к нему. — Папочка...

Меня резко повернули на спину, с силой раздвинули ноги.

Я кричала, моля о пощаде. Но...

...Их было много... Они сменялись надо мной один за другим. Хватали за бёдра руками и тянули на себя...

Я больше не думала, не чувствовала. Только лишь существовала.

От боли, казалось, я и вовсе свихнулась.

...К вечеру обо мне забыли, закинув в один из бараков. Сколько я там пролежала — даже не помнила. Потом принесли серую робу, металлическую тарелку и сито. Вывели к ямам и указали на одну из них.

Всё было просто: намывай камни. Если что-то найдёшь — получишь ужин, если нет — накажут.

Первые недели я всё ещё пыталась считать дни.

Потом перестала. Синяки сошли, но нога продолжала болеть. Иногда больше, иногда меньше.

Я быстро научилась смотреть в пол и держаться подальше от охранников, которые приходили выбирать женщин после смены. Получалось не всегда. Но чем дольше я ползала по ямам, тем меньше привлекала их внимание.

Через несколько месяцев одежда стала висеть на мне мешком.

Через год я уже почти не помнила, когда в последний раз ела столько, сколько хотела. Волосы обрезали коротко, чтобы не мешали работать. От постоянного ковыряния в мокром песке на ладонях появились непроходящие язвы. Опухоль на стопе уже не спадала.

Я всё ещё иногда вспоминала Элаша. Брат приходил во снах, как что-то светлое — то, что у меня ещё оставалось. Мама держала его за руку и улыбалась мне. Но молчала. Всегда молчала.