Центральный парк в октябре — это та красота, о которой снимают фильмы. Деревья хвастаются оттенками янтаря и багрянца, небо становится тем самым густым, насыщенно-синим, каким бывает только в это время года, а воздух свежий и прохладный, такой, что держит в тонусе и наполняет энергией.

Мемориал устроен у фонтана Бетесда: временная сцена, ряды складных стульев, участок новой Стены Памяти, скрытый под черной тканью в ожидании торжественного открытия. Стулья уже заполняются семьями выживших, а также политиками и важными персонами, которые одеваются и улыбаются так, словно ничего плохого больше никогда не случится. Повсюду цветы, развеваются американские флаги. Это та сдержанная торжественность, которая отлично смотрится на телевидении.

Я показываю свое пресс-удостоверение и незаметно проскальзываю в сектор для прессы, находя место ближе к задним рядам, откуда можно видеть все, оставаясь почти незаметной. Остальные журналисты — это смесь голодных до сенсаций новичков с цифровыми диктофонами и закаленных ветеранов, которые, вероятно, освещали каждую трагедию, какую только видел этот город. К счастью, на меня никто не обращает внимания.

Церемония начинается с речей. С множества речей. От энергичного, нового молодого мэра до сенатора старой Демократической партии, и до женщины, чья семья целиком погибла в центре содержания в 2032 году. Ее голос ровный, глаза сухие — и это куда страшнее слез: травма словно выжгла в ней все изнутри, оставив пустоту. Я делаю заметки, потому что именно так поступают журналисты, запирая любые эмоции, которые пытаются подняться на поверхность. Но мое внимание все равно ускользает к краям толпы, к линии охраны, к людям из секретной службы с наушниками и характерными выпуклостями под пиджаками.

А потом появляется он.

Я сначала слышу толпу, прежде чем вижу его — волна возбуждения прокатывается по воздуху, поднимаются телефоны, поворачиваются головы. Он спускается с неба, словно существо из мифа. Авангард. В своем полном супергеройском костюме из черной высокотехнологичной ткани, с символами в виде стрелы и буквой «А» на груди и плече, ловящими солнечный луч, он приземляется на сцену с той непринужденной грацией, которая кажется невозможной для человека его комплекции.

И толпа буквально сходит с ума.

Он еще крупнее, чем я помню. Шире в плечах. Руки и ноги толщиной почти с деревья. Борода сегодня аккуратно подстрижена, подчеркивает этот нелепо идеальный подбородок, а темные волосы зачесаны назад так, будто это продуманный образ, хотя, скорее всего, их просто растрепал ветер. Он выглядит как оживший агитационный плакат, как воплощение того, во что Америка хочет верить о самой себе.

Он выглядит — и я ненавижу себя за эту мысль — чертовски хорошо

Я наблюдаю, как он жмет руку мэру, перекидывается словами с сенатором, приседает, чтобы поговорить с маленькой девочкой, которая сжимает фигурку Авангарда так, словно от этого зависит ее жизнь. Каждое его движение отточено, выверено, но под этой внешней безупречностью есть что-то еще, что я улавливаю. Та же усталость, которую я заметила на ужине. Тот груз, что скрывается в его взгляде.

А может, это мне только кажется. Может, я сама хочу увидеть в нем что-то большее, потому что альтернатива — что он действительно настолько идеален, настолько прост — слишком чертовски скучна, чтобы о ней думать.

С черной ткани срывают покрывало, и открывается Стена Памяти — сотни имен, высеченных в черном граните. Толпа затихает. Кто-то плачет.

Авангард стоит смирно, склонив голову, и на мгновение он кажется почти обычным человеком. Очень горячим парнем в черном костюме, который обрисовывает каждую линию его мышц, но все же человеком.

А потом кто-то кричит.

Мне требуется секунда, чтобы осознать звук скрежета металла и крики людей, когда секция временных трибун на дальнем краю толпы начинает крениться под углом, под которым трибуны точно не должны крениться. Что-то под ними не выдержало. Двадцать, может, тридцать человек отчаянно пытаются удержаться, пока конструкция начинает рушиться.

Авангард приходит в движение.

Я видела записи с его участием — их видел каждый — но никакая запись не передает этого ощущения: будто сам воздух изгибается вокруг него, когда он устремляется через толпу, эта невозможная скорость, эта невозможная физика происходящего. В одно мгновение он еще на сцене, в следующее — уже под трибунами, упирается плечами в гнущийся металл и удерживает всю конструкцию одной лишь собственной силой, пока люди выбираются в безопасное место.

Мышцы его натянуты, как канаты. Челюсть сжата. А его глаза…

Эти ясные голубые глаза остаются спокойными. Абсолютно, безоговорочно спокойными. Будто все это — пустяк. Будто удерживать рушащуюся конструкцию голыми руками для него — обычный рабочий день.

Хотя для него, наверное, так и есть.