Она молчит долгое время. Её руки спокойно висят по бокам, пальцы расслаблены, но я вижу, как напряжены сухожилия на шее. Микровыражения, которые она не может контролировать. Её подготовка даёт сбой.

— Давно он признался мне в любви, — вздыхает она, скрещивая руки на груди и отворачиваясь.

Эти слова — как удар под дых.

— И? — мой голос звучит хрипло. — Что ты ответила? Ты была в него влюблена?

— Я отказала ему, — она поворачивает голову, встречая мой взгляд. — Сказала, что это невозможно. Что не могу дать ему то, чего он хочет.

С трудом сглатываю.

— Почему?

— Потому что я не могу… — она замолкает, поджимает губы. — Ты знаешь почему. Я тебе говорила.

«Потому что её поцелуй — яд. Потому что она не может никого коснуться, не убивая. Потому что до тебя она думала, что проведёт всю жизнь в одиночестве».

— Значит, он влюблён в тебя, — медленно говорю я. — Перелетел через океан, чтобы увидеть тебя, возможно, спасти, пришёл в твой номер, и я должен поверить, что ничего не произошло?

Её голос повышается, в нём прорывается раздражение, глаза сверкают.

— О, ради всего святого, Нейт! Я даже поцеловать его не могу, не убив! Что, по-твоему, мы делали?

Я знаю, что она права, знаю, что её особая смертоносность делает мою ревность абсурдной, знаю, что веду себя иррационально, одержимо, вопреки всем своим клятвам.

Но голос в моей голове плевать хотел на логику.

Он продолжает говорить.

Продолжает изматывать меня, накручивать.

«Она впустила его. Подпустила близко. Говорила с ним сорок пять минут о вещах, которые не расскажет тебе. Ты для неё никто, и ты это знаешь. Ты всегда для неё был никем».

— Так о чём вы говорили? — спрашиваю я, пытаясь вернуть контроль, чувствуя, как тьма нависает надо мной, словно паутина, готовая опуститься. — Сорок пять минут. Что было настолько важным?

Она смотрит на меня с недоверием.

— А как ты думаешь? О миссии. Мы говорили о том, что произошло на складе. О том, что я узнала о «Глобал Динамикс», — она вздыхает. — Конечно, он спрашивал о тебе.

— И что ты ему сказала?

— Что всё стало… сложным.

— Сложным, — выдыхаю я с досадой. — Так вот что мы такое? Сложное?

— Ты пытаешься сказать, что это не так? — её голос надламывается на последнем слове. Всего на секунду, но я слышу это. — У нас всё сложно. Нейт, я не знаю, что всё это такое. Я уже не знаю, что реально.

От этой трещины в её броне у меня сжимается сердце. Часть меня хочет обнять её и сказать, что я сожалею и прощаю её, даже если прощать нечего. Я хочу снова стать тем человеком, каким был в Монтане, до того как все пошло наперекосяк.

Но во мне есть что-то ещё. Что-то холодное и бдительное, что не отпускает образ Кала, входящего в её комнату. Что-то, что, кажется, уже даже не принадлежит мне.

И это «что-то» побеждает.

— Он знает? — спрашиваю я. — О нас?

Она колеблется:

— Он знает, что я сблизилась с тобой. Команда… они беспокоятся, что я потеряла объективность. Думаю, они передали ему эту информацию.

— Ты потеряла объективность?

Новая пауза. На этот раз дольше.

— Не знаю. Наверное, да.

Её честность помогает — настолько, что я тоже могу быть откровенным.

Поэтому, когда Мия говорит:

— Этот голос становится громче, правда? — я не могу не сказать ей правду.

— С каждым днём, — шепчу я. Говорю так, словно это секрет, словно я не должен этого говорить, словно кто-то может услышать.

— Борись с ним, — умоляет она, вглядываясь в моё лицо. — Что бы это ни было, что бы они с тобой ни сделали — ты сильнее этого. Этот голос — не ты. Ты должен дать отпор.

— Но откуда ты знаешь? — я смотрю на неё, и не знаю, что она видит в моём лице, но это заставляет её замолчать. — Откуда ты знаешь, что это не настоящий я? Как ты можешь быть уверена, что голос в моей голове — не истинное «я», а всё остальное — просто… программа? Просто то, во что они хотели, чтобы я верил, чтобы было легче управлять мной?

— Потому что я видела тебя, — она делает шаг ближе, и моя кожа вибрирует, жаждая её. — Настоящего тебя. Того, кто отвёз меня в Монтану и показал своих детских призраков. Это настоящее. Это ты.

— А тот, кто сбросил тебя с здания? Тот, кто схватил тебя за горло и не отпускал, пока ты не ударила меня в трахею? — я наклоняюсь ближе, настолько, что моё дыхание шевелит её волосы. — Это тоже настоящее?

Она не вздрагивает:

— Да.

— Так какой же я?

— И то, и другое.

Она поднимает руку и проводит пальцами по моей челюсти. Прикосновение легкое, как перышко, но я чувствую его всем телом.

— Ты и то, и другое. В твоем свете есть тьма, а в твоей тьме — свет. В этом и заключается двойственность жизни в этом мире. Это и делает тебя человеком.

«Человек».

Слово эхом отдается в моём черепе, гремит, как камень в пустой комнате.