К последствиям того, как человек сбросил меня с здания, а потом трахнул у стены. К тому, как он смотрит на меня сейчас — не с гневом, не с желанием, а с этим ужасным, измученным терпением. Как будто ждёт чего-то, в чём не уверен.

Думаю, мне конец.

— Твоё имя, — наконец произносит он. — Я хочу знать твоё настоящее имя. Думаю, ты мне должна хотя бы это.

Мои челюсти сжимаются. Мышечная память молчания сильна — имена — это оружие, а правда — обуза.

Но он сбросил меня.

И поймал.

И, возможно, это что-то меняет.

— «Мия» настоящее, — слышу я собственный голос. — Это сокращение от другого имени.

Он ждёт, невероятно терпеливый, разглядывая меня поверх бокала.

— Эрасмия, — продолжаю я, и имя кажется чужим на языке. Я не произносила его вслух очень давно. — Эрасмия Ривз.

— Эрасмия, — повторяет он имя, словно пробуя виски. — Необычное. Но красивое.

— Оно греческое. Означает «возлюбленная», если ты можешь в это поверить, — я издаю едкий смешок. — И есть такая моль — Erasmia pulchella.

Я ставлю виски — руки слишком сильно дрожат, чтобы держать бокал. Стекло звякает о стол, громко нарушая тишину.

— Тоже красивая, — продолжаю я. — Для моли, во всяком случае. Бирюзовая, с переливающимся узором и вкраплениями оранжевого и чёрного. На первый взгляд безобидная, — я разглядываю облупившийся лак на пальцах, свои руки — такие маленькие и обычные, и всё же способные на ужасные вещи. — Но внутри у них яд, цианид. Один укус — и хищники больше не повторяют эту ошибку.

Он ставит свой бокал, и я чувствую его пристальный взгляд, его внимание.

— Вот кто я, — правда словно вырывается из меня слово за словом, вопреки всем инстинктам. — Кем меня сделали. Я — яд. Буквально. Моё тело вырабатывает вещество, смертельное для людей. Оно в моих слезах. В слюне. Во всём… влажном.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с ним глазами.

— Мой поцелуй убивает, Нейт. Я — ядовита. Я… чудовище.

Признание повисает в воздухе между нами. Я слежу за его лицом, ожидая отвращения или ужаса, но он почти ничего не показывает. Только эта осторожная неподвижность, это терпеливое ожидание.

— Ты целовала меня, — осторожно произносит он. — Ты целовала меня много раз.

— Да.

— У нас был секс… много раз.

— Был.

— Я жив…

— Да.

— Значит, либо ты лжёшь, либо…

— Я не лгу.

Он встаёт. Движение резкое и неконтролируемое — первая трещина в его самообладании. Подходит к окну, виски плещется в бокале, и смотрит на город, словно это поможет разобраться во всём.

Я наблюдаю за его плечами. За напряжением в них. За тем, как его свободная рука сжимается и разжимается. Я понимаю, как это звучит — безумно и фантастически, — но где-то глубоко внутри он должен знать, что я говорю правду.

— Я думала об этом постоянно, — говорю я, глядя ему в спину. — Поверь. С той первой ночи. С того момента, как ты поцеловал меня и просто… продолжал дышать. Ты единственный человек, которого я целовала и не умер.

Он не оборачивается.

— Единственный, — повторяю я, с трудом сглатывая, когда чувства вырываются из запертых коробок внутри меня. — Я никогда…

Я замолкаю. Слова путаются с воспоминаниями, к которым я не могу сейчас получить доступ. Лицо, которое стараюсь не представлять. Имя, которое никогда не произношу.

— Я научилась не пытаться, — выдавливаю я. — Не желать. Не подпускать никого достаточно близко. Смириться с тем, что останусь призраком до конца жизни.

Тишина затягивается. Только холодильник гудит.

— В первый раз, когда мы поцеловались, — его голос тихий, хотя он всё ещё не оборачивается. — На крыше после бала. Сначала ты выглядела испуганной, ты была напугана, и я подумал, что сделал что-то очень неправильное, что причинил тебе боль.

У меня перехватывает горло.

— Я думал, что слишком сильно наседаю, — продолжает он, — что, возможно, ты не чувствовала того же, что и я, и я неправильно понял сигналы…

— Ты не ошибся.

— Но ты ожидала, что я умру. Ждала этого.

Обвинение вонзается, словно лезвие между рёбер.

— Да, ждала. А потом ждала, чтобы понять, правда ли я наконец нашла того, кто сможет выжить рядом со мной, — объясняю я.

Теперь он оборачивается. Его лоб нахмурен, на нём появляются морщины.

— И я выжил.

— Выжил.

Ещё одна долгая пауза. Я отчётливо слышу биение своего сердца, оно стучит о рёбра, словно пытается вырваться наружу, и знаю, что он тоже это слышит. Ладони влажные, во рту сухо. Каждый инстинкт во мне кричит остановиться, отступить, ничего больше ему не рассказывать.

Но я так устала от молчания.

Так устала прятаться.

— Я такая же, как ты, — говорю я, хотя знаю, что не стану рассказывать ему всю правду о своих родителях. — Модифицированная. Улучшенная. Превращённая в нечто большее, чем человек, — делаю паузу. — Или меньшее, смотря как посмотреть.

Его выражение меняется.

— Что ты имеешь в виду?